Беслан воспоминания заложников

Беслан: «Ад начался после освобождения заложников»

Первое сентября — это не только день знаний. Это еще и всемирный день мира. И день большого траура в нашей стране. Семь лет назад, 1 сентября 2004 года в городе Беслан террористами была захвачена школа. В заложники попали 1128 человек. Большинство из них — дети. Каждый четвертый заложник погиб. Каждый год в первый день сентября в 13.05 во дворе разрушенной школы звенит колокол, зажигают свечи и отпускают в небо белые шары. Почтить память ушедших близких приезжают даже те, кто давно не живет в Беслане.

О том, как пришлось выживать после трагедии, «РГ» рассказал один из бывших заложников. После теракта он остался сиротой.

В моей новой жизни никто не знает про Беслан. Да и ни к чему это. Такое прошлое нельзя забыть или похоронить, но можно не теребить немного затянувшиеся со временем раны. Сейчас я учусь в московском институте (изучаю политику), живу в общежитии, вечером работаю. Теперь, уже закончив четвертый курс, по специальности. Раньше подрабатывал, где приходилось. В выходные дни гуляю с друзьями. Летом, когда наступает время открытой одежды, на моей ноге виден большой шрам. Он настолько приметен, что на него сложно не обратить внимания. Раньше меня часто спрашивали, откуда он. Я отшучивался и тема сходила на «нет». Этот шрам для меня, как пуповина — он появился в день моего второго рождения, 3 сентября 2004 года.

В Беслане я вырос. Жили мы с мамой, отчимом и младшим братом на самой окраине города. Хотя Беслан город маленький, поэтому «окраина» — это все равно недалеко. Отца я никогда не знал, для меня так на всю жизнь и останется загадкой, кто он. В детстве мама говорила, что он моряк дальнего плавания, а когда я повзрослел, просто перестал задавать вопросы. Мне кажется, мама всегда была мне очень благодарна за это. Когда мне исполнилось десять лет, она второй раз вышла замуж за очень хорошего человека, а спустя еще два года родился брат Кирюша. Мы жили очень дружно. А потом пришел тот день.

Накануне в городе творились странные вещи. В последние дни августа вокруг было удивительно много милиционеров, дорожных постов. Останавливали и тщательно досматривали практически весь габаритный транспорт. На въезде в Беслан осматривали все автомобили. Сначала появился слух о том, что готовится теракт. Потом он оброс подробностями, и речь пошла о захвате детского учреждения. В нашем городе подобные слухи частенько бродили, для всех уже стало аксиомой: если говорят вслух, значит ничего не случится. Мы с одноклассниками даже шутили на эту тему. Глупые были, говорили, мол, вот здорово было бы — учиться бы не пришлось.

Первого сентября провожать меня в школу отправились всей семьей. Я шел в одиннадцатый класс. Планировали, что отчим сначала завезет Кирюшу в детский сад, но он оказался закрыт. Видимо, в отличие от администрации школ, администрация детских садов приняла к сведению угрозу захвата. Я четко помню всю линейку, помню, как двинулись к парадному крыльцу. Позже говорили, что террористы подъехали на грузовике. Ничего такого мы не видели, паника началась с первыми выстрелами, когда бандиты стали ликвидировать участковых. В первый момент казалось, что это какая-то игра, учение, проверка…Что угодно, только не реальность. Двое террористов бежали сзади, подгоняя людей автоматами к входу в школу, остальные прикрывали сбоку. Группе людей удалось быстро среагировать и сбежать в самом начале захвата, потом это было уже невозможно. В школе всех загнали в спортивный зал и прилегающие к нему помещения: две раздевалки и душевую. Многие дети плакали, не только маленькие, но и старшие. Эти звери сказали, чтобы все, кто хочет жить, сидел тихо, и стали устанавливать взрывные устройства. Мы с братом оказались рядом. Родители — в другом конце зала. С первого момента у меня сложилось впечатление, что террористы под каким-то наркотиком. Они были неестественно веселыми, много шутили о смерти. Закончив со взрывными устройствами, они отобрали из зала самых крепких мужчин и вывели их за дверь. Моего отчима тоже. Через несколько минут напряженного ожидания раздались звуки выстрелов. Они расстреляли всех, кто, по их мнению, мог оказать сопротивление. И им было наплевать на то, что за спиной у этих людей остались их дети и жены, которые поняли, что произошло. Наш маленький Кирюша тогда ничего не понял. Пытаясь успокоить мать, я одновременно делал все, чтобы страшная истина не дошла до него. В те три дня она так и не дошла. Мы сказали ему, что папа сбежал и теперь борется за наше освобождение. Он поверил.

Для меня все три дня в захваченной школе слились в один. Кто-то помнит каждую минуту. Моя психика сработала так, что я не помню практически никаких деталей. После расстрела отчима наступил какой-то транс. Самое четкое воспоминание — это панический липкий страх, который нельзя показывать, и хроническая жажда. Пить нам не давали, есть тоже. Но есть никому и не хотелось, а вот отсутствие воды сказывалось существенно. Особенно страдали малыши. Они просто не понимали, что происходит. Очень хорошо помню маленького мальчика, который в середине второго дня кинулся перед матерью на колени и сквозь слезы стал умолять дать ему воды. Террористы смотрели на это и смеялись.

В первый день была надежда. Во второй — апатия. К утру третьего дня большинство из нас смирилось с тем, что не уйдет из школы живым. Мне кажется, что к третьему дню я находился уже в полуобморочном состоянии. Все виделось сквозь пелену и воспринималось как через какой-то фильтр. Террористы к этому времени стали очень злыми, но их злость тоже уже воспринималась с апатией. Дети плакали и устрашающие выстрелы в воздух, которые до этого пугали и заставляли замолчать, уже не действовали. А потом был взрыв, и в стене школы открылся спасительный выход на улицу. Мы все бросились бежать, и я, и мама, и братик. Мама бежала последней. В какой-то момент я хотел поменяться с ней местами, но почувствовал жгучую боль в ключице. Очнулся я уже в больнице. И, несмотря на то, что врачи несколько дней обещали мне, что мама скоро придет, я сразу понял, что ее больше нет. Уже позже мне объяснили, что у нее тоже были ранения, но в отличие от моих они оказались смертельными. Маму и отчима похоронили рядом в одной могиле. Мы с Кирюшей остались на попечении бабушки.

А дальше начался самый настоящий кошмар. Казалось, что до трагедии была жизнь, а теперь — лишь ее подобие. Состояние, когда не понимаешь, зачем ты остался жив, и постоянно винишь себя в смерти других. Это очень сложно, каждый день, открывая глаза, чувствовать вину и быть не в состоянии что-либо с этим сделать. Бабушка водила нас к психологу, мы поехали на курортное лечение, но ничего не помогало. Кирюша говорил, что к нему ночью приходят дяди с автоматами и боялся оставаться в комнате один. Идти в школу он отказался наотрез. Мы оба перешли на домашнее обучение, как и большинство детей, побывавших в той школе. Так я закончил одиннадцатый класс и понял, что нужно уезжать. Невозможно было находиться в этом городе, ставшим вечным призраком трагедии. Здесь никогда не прекратится траур. След его остался навсегда, потому что в каждой второй семье погиб ребенок. Я решил поехать в столицу и никому не говорить о том, что я из Беслана. Когда люди слышали, что я оттуда, они всегда начинали сочувствовать. А сочувствие еще больше напоминало о произошедшем.

Я приехал в Москву. Снял комнату в общежитии и стал готовиться к поступлению. Денег на репетитора у меня не было. Днем работал в одном из ресторанов быстрого питания, заработанного едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Готовился по программе поступления самостоятельно. Когда я пришел в приемную комиссию и стал заполнять анкету, сделал отступление от правил и написал, что был в заложниках. Я предполагал, что нам положены льготы. Так и оказалось. Правда, на первый курс я не прошел, но меня бесплатно взяли на подготовительный факультет. Через год обучения там я все-таки поступил в институт на факультет политологии.

Почему я выбрал именно этот факультет? Наверное потому, что мне хочется что-то решать в этой жизни. Тогда, в захваченной школе, я чувствовал себя марионеткой. Просто куклой, судьба которой находится в руках правящей элиты. Это не критика правительства, напротив, я считаю, что все, что можно было сделать, было сделано. Просто, если что-то подобное не дай Бог повторится, мне хочется быть рядом и иметь какой-то «вес», чтобы решить проблему.

Сегодня седьмая годовщина со дня трагедии. И я буду в Беслане. Каждый год, где бы я не находился, я приезжаю сюда. Всем городом мы приходим к мемориалу около школы и зажигаем свечи в память о погибших. Мы зовем их Ангелами Беслана и верим, что они все равно всегда рядом с нами.

«Сын остается у нас. Шаг за ворота сделаешь – тебя снайпер снимет». Истории выживших в бесланской школе

15 лет назад в школе №1 Беслана во время торжественной линейки, посвященной началу учебного года, террористы захватили школьников, их родителей и учителей. Более тысячи заложников держали в спортивном зале школы почти трое суток. В результате теракта погибли 334 человека, среди которых было 186 детей.

Читать еще:  Конфеты на поминки на работе

Те, кто чудом спасся, рассказали корреспондентам Настоящего Времени о днях той трагедии.

Истории выживших в бесланской школе

No media source currently available

Тамерлану Тогузову сейчас 28. В свою разрушенную школу за 15 лет он пришел лишь второй раз – по просьбе корреспондентов Настоящего Времени. В 2004 году Тамик должен был стать семиклассником, но 1 сентября стал заложником. И гарантией того, что его мать, вынеся записку с требованиями захвативших школу боевиков, вернется обратно.

«Когда моя мать выносила записку на улицу, я вот здесь сидел. Чтобы меня застрелили, если она убежит», – рассказывает Тамерлан.

Лариса Мамитова (Тогузова) вспоминает: «Боевики прошлись и кричали: «Доктор есть, доктор есть? Здесь кто-нибудь доктор есть?» Я прислушалась, думаю, наверное, доктора [ищут]. Встала и говорю: «Я доктор».

Она попросила у террористов вынести записку: «Я никуда не убегу, у меня сын здесь». [Мне ответили] «хорошо» и дали мне записку. И говорят: «Сын остается у нас. Если шаг за ворота сделаешь, тебя снайпер снимет». И дали мне записку: «Требуем вывести войска из Чечни», – рассказывает мать Тамерлана. – За это время вывели всех мужчин из зала. Их всех заставили работать: парты носить, окна выбивать».

Большинство заложников погибли в спортзале школы 3 сентября или были убиты в столовой, где боевики отстреливались от спецназа. 1 сентября в кабинете литературы расстреляли 16 мужчин из числа родителей школьников.

В тот день, выведя мужчин из зала, боевики поставили их в качестве живых щитов у окон. Потом заставили баррикадировать окна, выходящие на железную дорогу. Когда школа была заминирована, мужчин повели в кабинет литературы – на расстрел.

Юрий Айляров – один из двоих, которые тогда чудом избежали расстрела. О том, как спасся, он раньше не рассказывал тележурналистам.

«Минут пять проходит, заходит террорист ‒ и прямо как мы сидели начинает расстреливать. Я все понял и не шевелюсь. И вот смотрю: ко мне стала подступать кровь от ребят расстрелянных, но они еще были живы. Потом вторую разрядил обойму – и опять в меня пуля не попадает, – рассказывает Юрий Айляров. – И слышу: «Живой или нет?» Что-то такое я услышал, мол, живые остались или нет. А террорист облокотился спиной на стену. Я выглянул – он меня увидел и мне показывает: пошел, то есть беги. Автомат у него стоял как бы на изготовке. Я делаю шаг назад – и уже он меня не видит. И задним ходом я набираю скорость. В середине класса разворачиваюсь лицом к окну и ныряю со второго этажа, головой вниз. Сзади прошла еще автоматная очередь. Вот так я и вышел из этого класса».

Еще два дня в заложниках оставались жена и дочь Юрия. Шестилетняя Света, которая 1 сентября должна была пойти в первый класс, выбраться из спортивного зала не смогла. После теракта у Айляровых родилась еще одна дочь. Юрий говорит, что еще два-три года почти каждую ночь ему снились захват и стрельба.

Тамерлану Тогузову тоже снится трагедия: «Бывает, друзья снятся, бывает, как все происходило».

Тамерлан с мамой вышли из школы живыми 3 сентября. Сейчас он служит в Росгвардии и пытается понять, почему случилась трагедия: «Вот какую причину можно найти, чтобы захватить детей? Какая должна быть причина? Я вряд ли когда-нибудь смогу это понять».

Школа, в которой 15 лет назад погибли 334 человека, сейчас пустует. Убирать в кабинетах приходят дети, которые теперь учатся в построенной после теракта новой школе. Из старого здания матери Беслана давно хотят сделать музей и уже несколько лет ищут поддержки властей.

«Мы хотим, чтобы вся территория школы, спортзал стали экспонатами этого музея. Будут кабинеты, где будут выставлены экспонаты терактов, которые произошли на территории России, теракты нового тысячелетия. Это должно быть. И это должно быть в школе», – говорит Сусанна Дудиева, председатель комитета «Матери Беслана» .

К школе постоянно приходят люди: в Беслан приезжают со всего мира, чтобы своими глазами увидеть место одного из самых страшных терактов современности. Люди оставляют записи в гостевых книгах и прямо на стенах пустых кабинетов пишут два слова: «Простите нас».

Последний первый звонок: выжившие в Беслане вспоминают три дня между жизнью и смертью

«С последним вас первым звонком, 11 «В», – вывела мелом на доске Верочка Гуриева, помогая маме, учительнице истории в школе №1 города Беслана, готовиться ко Дню знаний. Мама испугалась: «Зачем ты так? Это как-то страшно звучит». «Да, но для них это же последнее 1 сентября», — таков был ответ. Надпись оставили. Она оказалась пророческой. То 1 сентября стало последним для 355 человек. Сейчас Беслан — единственное место в стране, где день знаний отмечается пятого числа, потому что первое здесь — день траура.

«Когда я захожу в этот спортзал, возникает ощущение, что я по ним хожу. Понимаешь, прямо по ним», — шепчет Надежда, мама Веры Гуриевой. 10 лет прошло, а раны всё так же кровоточат. «Верочка умерла здесь. И вот там, где постамент стоит, я сына оставила, Бориса. Дочь Ирочка спаслась. Она потом меня ругала, что я её не послушала утром; не до разговоров особенно было учителю в тот день. А ей сон приснился в ночь с 31 на 1, что мы всей семьёй приходим в гости к дедушке. Заходим в дом — а там гроб стоит. Дедушка наш уже умер, и тоже первого сентября. И вот мы заходим, а он оттуда зовет к себе Верочку и Бориса: «Мне так холодно, погрейте меня».

Дочь очень испугалась сна. А я вся в заботах была, ругалась со своим классом. Многие старшеклассники опаздывали. Не было подарков. Тот, кто должен был давать первый звонок, тоже опаздывал. И вот, когда мы наконец начали строиться на линейку, вошли они».

В то, что это террористы, многие не могли поверить. Казалось, что это розыгрыш, спектакль. Зарина Цихирова вспоминает, что очень не хотела идти на торжественную линейку в тот день. «Мама уговорила. Моя сестра переходила из младшей школы в среднюю, и нужно было показать ей новый корпус. Волновались, что она заблудится. И, когда я выходила с сестрой из дома, остановилась и помахала маме рукой. Ей тогда показалось, будто я прощаюсь. Сердце ёкнуло. Она даже сказала: «Ну, что ты. Всё же хорошо». Когда она услышала выстрел, поняла, что с нами беда. Но это я узнала потом, а тогда, сидя на полу в спортзале, я думала, что скажу ей, когда вернусь домой. Как перед родителями оправдываться, что нас так долго нет? Где мы были? Сказать, что нас взяли в заложники? Но нам же никто не поверит. Кто в такое может поверить? Какие террористы у нас в Беслане? У нас же мирный город!»

Учительница Надежда Гуриева вспомнила про собственных детей, лишь оказавшись в школе. «Меня племянница там нашла и стала за руку дёргать и звать. И тут я осознала, что мои дети тоже в этом аду. Я взяла девочек, и мы сели под щит. Борис оказался вдалеке и просился к нам, а я молила его оставаться на месте. Увидела, что у меня и над головой была мина и возле меня, а пересесть нельзя. Но потом всё же мы все вместе оказались. Боречка всех поддержать старался. Верочку нашу успокаивал. Она не всё понимала. Даже сказала, что здорово, что нас отпустят, и уроков не будет. Пойдём, погуляем ещё. ребёнок совсем…».

Они провели в школе три дня. Более тысячи человек в одном зале. Представить, как столько людей могло тут уместиться, невозможно. «Мужчин и старшеклассников расстреляли первыми. Тела выбросили из окна второго этажа. На второй день заложникам перестали давать воду. Дети плакали. Террористы бесились и грозили расстрелять тех, кто не успокоится. На третий день стало всё равно», — вспоминают очевидцы. Они просто хотели, чтобы это всё закончилось. «На третий день была уже полная уверенность, что мы не выйдем никогда и здесь взорвёмся. Когда ты видишь, что террорист постоянно держит на «лягушке» ногу, и ты знаешь, что, если он уснёт или пошатнётся, мы все взлетим. Это напряжение так надоело, что хотелось одного: чтобы это скорее закончилось. И всё. Мы словно ждали, что вот-вот что-то случится, но лица террористов казались мне расслабленными. А потом прогремел взрыв», — вспоминает Зарина.

«Первой же взрывной волной нас положило, — Надежда Гуриева и сейчас помнит все детали. — Вот здесь ещё оставались следы от Верочкиного платья. Она горела. Моя дочь горела. Когда я очнулась, мне Ирочка сказала: «Мамочка, все бегут». Я сказала ей: «Если есть силы, беги». Хорошо, что она не побежала. Тогда многие стали выпрыгивать в окна, но террористы стреляли им в спины. Мы остались там же. Я видела, что Верочка не живая. Боря был весь в крови, но двигал руками. Я не сразу поняла, что это была моя кровь. У него было тяжёлое ранение, но крови мало. Я стала пытаться вытащить Борю — на нём были люди. Но нас потом стали перегонять в новый плен, в другое место. Тех, кто не мог уходить, добивали. Взять Бориса я не могла. Вокруг тела. Он тяжёлый, мне его не поднять, не тащить же его волоком прямо по людям. А со мной еще двое девочек, дочь и племянница, и их надо спасать, они живые. А как они сами, без меня? Я ушла с ними. Борю нашли потом в морге».

Читать еще:  3 ноября дмитровская родительская суббота

Очень многие предчувствовали беду накануне. В тот день на торжественную линейку было как никогда много опоздавших. И это спасло им жизни. Один из учеников написал накануне стихотворение:

«Я уйду туда, туда, Где всё есть и где всё можно, Надоело больше ждать, Это просто невозможно. Это все произошло И не рано, и не поздно».

«Когда нас взяли в заложники, брату в этот момент показалось, словно спортзал загорелся и из него вышла я с девочками — дочкой и племянницей. И ему легче стало: «Хоть так, хоть вы живы». Мы выжили. Ад закончился», — так заканчивает учительница рассказ о трёх чудовищных днях между жизнью и смертью.

Но после того ада Надежду ждал новый. Многие стали обвинять в трагедии учителей. Обвинения были самыми разными — например, что не пришли на похороны, что равнодушны. «Вот как объяснить, что мы тоже были в этой школе, что тоже хоронили своих детей, что тоже получили ранения. А нам писали письма с угрозами. Но я понимаю это, — говорит Надежда. — Всегда хочется найти виновного. Так проще. Кто-то винит себя, а кто-то окружающих. Виноватыми себя тогда чувствовали и те, кто выжил, – потому что не погибли. Родители винили себя за то, что не уберегли детей, не спасли. Я тоже искала виновных. Но здесь так получается: слишком много виновных, начиная с тех, кто разрушил Советский Союз».

«Кто-то тогда уехал. Кто-то остался. Меня дети спасли. Их любовь и вера. Мне так тяжело о этом говорить, но это очень важно. Я убеждена, что, как только мы забываем уроки прошлого, беды повторяются. История, может, и редко учит, но за незнание её уроков наказывает потом очень жестоко», — заключила Надежда.

Мы закончили разговор. Надежда Гуриева приобняла меня и сказала: «Ну, что ты. Не надо плакать». Она, пережившая всё это, успокаивала меня. Доска, на которой её дочь 10 лет назад написала «Последний первый звонок» сохранилась. Она хранится в музее памяти.

15 лет Беслану: судьбы семей, переживших трагедию

Прошло уже 15 лет с того дня, когда Беслан стал городом скорби, женских рук, которые никогда не смогут обнять своих детей, и мужских слез, которых здесь не стесняются.

Воспоминания заложников после трех дней в аду и их близких очень зыбкие. Они преследуют, не отпускают все эти годы. Но наши собеседники в один голос твердят, что жертв дикой трагедии забывать нельзя, недопустимо. 333 человека, 186 из которых дети — их души навсегда остались в стенах спортзала, вокруг остова которого продолжается жизнь. Сбивчиво, срывающимся или, наоборот, железным тоном очевидцы рассказали нам то, что никогда не должно повториться.

СЕСТРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

«Девочки, пора в школу! Я соберу вашего брата и следом…» — торопит дочек Эльза Цабиева. У мамы радость: старшая, Алана, идет в пятый класс, а младшая, Залина, в третий. Хоть сестры бежали вприпрыжку, на линейку чуть-чуть опоздали. Каждая встала к своему классу, а через три минуты начался захват… «В спортзале повсюду висели бомбы, сотни людей, теснота… — рассказывает «СтарХиту» Залина Плиева. — Как упала на корточки, так и не сдвинулась с места. Лишь ближе к вечеру кто-то из соседей передал сестренке, где я. Кое-как Алана перебралась ко мне. Мы не отпускали друг друга все три дня, не ели, выпили по паре капель воды, которая была самым большим сокровищем в эти страшные часы. К моменту штурма были уже абсолютно обессилены. Когда террористы засуетились, надели газовые маски и прозвучал взрыв, кажется, многие заложники даже не чувствовали себя. Громкий хлопок, и все разлетелись в разные стороны. Меня отбросило метра на четыре точно. Больше сестренку живой не видела. »

В день освобождения, 3 сентября, на Залину рухнул кусок потолка. «Я потеряла сознание, — продолжает девушка. — Очнулась не сразу, подняться не смогла, вокруг трупы. Полежала еще минут 15 и вдруг увидела террориста, испугалась, сделала вид, что умерла. Потом он исчез. Зашевелила ногами, так меня заметили добровольцы, вытащили из-под обвала и положили на носилки. До сих пор картинка перед глазами: один свободный врач, а рядом с ним человек тридцать взрослых и детей. Кричат: «Возьми его, он умирает! Нет, возьми моего ребенка». Но доктор взглянул на меня, схватил и отправил в операционную. Проснулась я уже в палате, узнала, что у меня травмы, а потом и то, что сестра больше никогда не подержит меня за руку».

Алана стала одним из ангелов Беслана.

Залина верит, что сестра охраняет семью. «Она приснилась один раз, — вспоминает заложница. — Попросила не беспокоить ее — родители каждый день, как на вахте, бывали на кладбище. Послушались, стали реже ходить на могилу. Я не раз спрашивала маму: «Могли ли мы куда-то переехать?» А она: «Если бы Алана была жива, ни дня бы здесь не остались!» Человек же привыкает ко всему: раны заживают, но шрамы остаются. Никогда ничего не забуду, да и не хочу, мы должны помнить! Жду, когда достроят храм в дань трагедии, зайду туда и поставлю свечу. Мне кажется, там будут обитать души погибших детей, среди которых моя Аланочка…»

СНОВА РЯДОМ

Когда боевики захватили школу, Таймураз Царахов подумал, что дали праздничный салют. Потом услышал крики, выстрелы. И тут пришло осознание: случилась беда. Среди заложников оказались его дети — 12-летний Эльбрус и 9-летняя Виктория. «Как обычно, дочка с сыном оделись и отправились на построение, — рассказывает «СтарХиту» мужчина. — Приговаривали: «Нам сегодня надо еще на линейку в музыкальную школу!» Вика помнит отрывками, как стояла рядом со своим классом, что капризничала: «Хочу к маме и папе!» А Эльбрус успокаивал: «Что ты ревешь?» Еще рассказывала мне, как уже в зале сын уступил приятелю место, где было побольше пространства, ведь тот плохо себя чувствовал, и пообещал товарищу: «Я тебя разбужу, если нас выпустят!» Сам же встал возле окна, под бомбой… Наверное, моего мальчика одного из первых и накрыла волна. А тот паренек вышел без единой царапины. Как дочка спаслась? Помогла женщина — вытолкнула ее из окна! И мы до сих пор не знаем, кто она!»

После ликвидации боевиков убитый горем отец стал искать своих детей. «Дочку направили во Владикавказ с осколочными ранениями, — продолжает Таймураз. — Один из соседей сказал, что видел сына — ему делают операцию. Несколько раз узнавал у медперсонала: «С ним все нормально?» Меня успокаивали: «Риска нет!» Но оказалось, на столе врача лежал не мой малыш… Искал его месяц: то в Москве, то в Ростове-на-Дону, до последнего отказывался верить, что сына уже нет. Повторял: найду живым своего мальчика. Увы, ДНК показало, что надежды нет».

Через два года после трагедии в двери семьи Цараховых постучалась вновь беда.

Таймураз нашел силы жить дальше, а не существовать, как многие родители в этом городе черных платков. «Работаю, — делится мужчина. – Имел возможность переехать в Канаду или Швейцарию, но не стал. Дочка окончила медакадемию, учится в ординатуре. Конечно, мечтаю о внуках. Говорю Вике: «Тебе 24, выходи замуж!» А она все об учебе и утешает: «Окончу, тебя никогда не оставлю!»

С ЧИСТОГО ЛИСТА

«Потерять единственного ребенка и жить с этим — вот настоящий ад. Я сама умерла. Нудная рутина, муки совести, часы на кладбище, самоедство. Время не лечит…» — не сдерживаясь, делится Лариса Сокаева. Тем первым сентября они с дочерью стали заложниками среди тысячи земляков. Альбина сжимала маму. А когда взрослым не разрешали пить, девочка прикасалась к губам, чтобы дать ей чуть-чуть воды, которую проносила в зал во рту… Сегодня маленькой, но сильной малышке исполнилось бы 27.

Наверное, девочка стала настоящим ангелом-хранителем семьи. В 2006 году у Ларисы и Владимира Сокаевых появился на свет сын. Назвали Георгием, в честь мальчика, который нравился Альбине в школе. «Ему часто рассказывают о сестре, — продолжает Ацамаз. — Мальчик дал силы безутешным родителям».

Но не все порадовались материнству Ларисы. «Я встретила одну бывшую заложницу, у нее погибла дочь. Она живет одна. Детей нет. Женщина из тех, кто считает рождение или усыновление предательством памяти погибшего ребенка. «Теперь ты счастлива?» — резко спросила она меня. Я отшатнулась: «Как ты можешь так говорить?» Лишь когда нашему солнышку исполнилось восемь, смогла признаться: да, счастлива. Но пришла к этому счастью через страшную боль».

КАК ЗА КАМЕННОЙ СТЕНОЙ

Каждую годовщину Александр Озиев плачет. Он не смущается, ведь трагедия забрала дорогих его сердцу людей — двоюродного брата и тетю:

Больше всего Саша тоскует по своему брату Вадиму. Все детство они провели в одном дворе. Правда, учились в разных школах. «В тот день я сам был на празднике, и когда пробежала волна про теракт, не придал этому значения, честно говоря. Ведь тогда мы еще не осознавали, что такое смерть, а потом она вошла в каждый дом, — говорит «СтарХиту» Александр. — После случившегося перестаешь верить в Бога. Дети не могли согрешить настолько, чтобы заслужить подобный ужас. Теперь я атеист. Только моя голова и руки виновны в чем-то, сам себя наказываю, когда делаю необдуманные вещи».

Читать еще:  До какого времени нужно поминать усопших

Несмотря на то, что Александр не верит в высшие силы, чудо в их семье определенно произошло. Через какое-то время его дядя Сергей, отец Вадима, сам попал в теракт. и выжил. «Он оказался рядом с заминированной машиной на рынке во Владикавказе, — продолжает Александр. — Рассказывал, как после взрыва подумал, что на его плече мороженое, а оказались чьи-то мозги. Врачи быстро доставили дядю в больницу, ухо и глаз отказали тогда, но сейчас слух и зрение восстановились!»

О трагедии Беслана в семье Озиевых лишний раз вслух не говорят. «Чувствую только грусть. Думаю, какой Вадим был добрый, за ним — как за каменной стеной, — делится парень. — Я таких людей больше не встречал. Помню, его мать с завода приходила, он сразу к ней: «Устала? Что-то болит?» У Вадима остался младший брат — Володя. Крутится, работает, а дядя дома сидит. Знаете, сколько таких потерянных уже 15 лет после тех сентябрьских дней, когда Бог отвернулся от Осетии?»

МАТЬ БЕСЛАНА

Под сто пятнадцатым номером в алфавитном списке погибших числится 9-летняя Алана Доган. Она вместе с мамой и годовалой сестренкой Миленой оказалась на том же деревянном полу под прицелами боевиков. «Когда раздались автоматные очереди, в панике мы с Аланой потерялись, — рассказывает «СтарХиту» Анета Гадиева. — Меня завели в зал последней. Была только одна мысль: «Где же дочка?» Вдруг учительница крикнула: «Анета, она здесь!» Увидев меня, Алана заплакала: «Не ходи сюда, тебя застрелят!» — а сама ползла ко мне сквозь людей. Обняла ее, стало не так страшно. Милена плакала от жары, голода и жажды. Она вдавилась в меня, словно снова хотела залезть обратно в живот. Так мы и просидели сутки в уголке».

На второй день на переговоры к террористам в школу пустили бывшего президента Ингушетии Руслана Аушева. Он договорился о том, что матерей с грудными детишками освободят!

В память о дочке, которую не удалось спасти, Анета стала сопредседателем комитета «Матери Беслана». «Я как будто до сих пор во 2 сентября 2004-го, — делится заложница. — И вроде хочется отключиться, а не можешь. Двигаешься, что-то делаешь, потом снова накатывает. Мы пытаемся активизировать процесс расследования, ведь дело до сих пор не раскрыто. Наш долг не молчать, не давать стереть трагедию! Мы помогаем всем жертвам. Организуем поездки тем, у кого навсегда испорчено здоровье, добиваемся льгот…»

Женщина верит: в трудном деле ее выручает погибшая дочь. «Если говорить о земных мечтах, хочу, чтобы Милену не касались беды, чтобы она чувствовала себя уверенно и любила жизнь, — говорит наша героиня. — Есть еще небесные грезы — желаю встретиться с Аланой, воскрешения и соединения двух миров…»

Фото: Nikita Shvetsov/Anadolu Agency/Getty Images, личный архив, Oleg Nikishin/Getty Images, Scott Peterson/Getty Images

Трагедия в Беслане глазами заложников

Заложники, освобожденные в результате спецоперации, делятся тем кошмаром, который им пришлось пережить за три дня, что их удерживали в школе. Сразу два издания — «КоммерсантЪ» и «Газета» сегодня публикуют рассказы взрослых и детей о том, что же происходило внутри захваченного здания, когда вся страна ждала развязки этой трагической истории.

«Нас было не меньше тысячи. Мы там были набиты как селедки в бочке: стояли буквально плечом к плечу, — рассказывает школьный повар Сима Албегова. — О том, чтобы всем сразу лечь на пол, не могло быть и речи — не хватало места и спать приходилось по очереди». Она рассказала также, что еще утром 1 сентября боевики вывели на второй этаж и расстреляли десять мужчин, выбрав тех, «кто был покрепче» — боялись, что те будут сопротивляться. А потом угрожали детям и женщинам: «Ваших отцов и мужей мы уже расстреляли. Кто хочет, может подняться и посмотреть. Так будет с каждым, кто попытается сбежать».

Тогда же бандиты установили в спортивном зале, где собрали заложников, растяжку: на двух длинных проволоках между стенами помещения примерно на высоте человеческого роста подвесили какие-то круглые бомбы зеленого цвета — четыре с одной стороны и одиннадцать с другой. «Этого хватит, чтобы взлетел на воздух весь город», — угрожал один из них.

«В четверг среди боевиков появился мужчина в черном костюме и в черной маске с прорезями для глаз, — говорит повар Сима Албегова. — По торчащим из-под маски усам мы узнали, что это Аушев. Говорил он с боевиками уверенно, и у нас появилась надежда на освобождение. Аушев с директором школы и боевиками поднялись в учительскую, о чем-то быстро поговорили, после чего Аушев ушел, а директор вернулась в зал и расплакалась. Мы все поняли, что разговор у них не получился». (Руслан Аушев вывел из школы трех женщин с грудными детьми на руках, а после его ухода боевики отпустили еще 25 человек – «Yтро».)

«К утру пятницы многие дети уже не приходили в сознание, почти у всех потрескались и были искусаны в кровь губы. Они твердили одно: «Тетя Сима, дайте попить», — продолжает повар. — Тогда я бежала в учительскую, где посменно отдыхали боевики, просила воды, а они говорили: «Иди. Так посидят». Лишь однажды бандиты позвали ее сами: «Кто здесь повариха Сима? Пошли со мной», — приказал один из них. Оказалось, что они хотят есть. «Там у тебя в холодильнике куры. Приготовишь», — приказал он. «Я встала у плиты, но в этот момент где-то раздался взрыв. Опять прибежал тот же боевик и приказал возвращаться в зал. Пока бежала, раздались новые взрывы — на этот раз уже из спортзала. Войти внутрь оказалось невозможно — рухнул потолок, на полу что-то горело. Я подхватила на руки двух окровавленных детей и побежала в столовую».

Другая заложница, фотокорреспондент городской газеты «Жизнь Правобережья» Фатима Аликова, оказалась 1 сентября в школе по работе – нужно было сделать репортаж о праздничной линейке. Вот что она рассказала о событиях того утра: «Вдруг все в панике ринулись куда-то. Я в первый момент подумала: наверное, сообщили, что здание заминировано. Но потом появились люди в камуфляже и в масках и начали стрелять в воздух. Мне показалось, что там было десять боевиков и с ними две женщины, которые потом отбирали у всех мобильные телефоны — говорили, что, если кто-то спрячет телефон, убьют и еще 20 человек расстреляют за это. Потом эти женщины куда-то исчезли, и я их больше не видела». По словам корреспондента, все боевики были без масок, только один маску не снимал». Главарь – с огромной бородой был злее всех. Когда у кого-то из женщин оголялась, например, нога выше колена, он кричал, чтобы прикрылись, стыдил и говорил, чтобы мы все молились Аллаху, потому что ислам — самая правильная вера. «Мы все, конечно, и так молились своим Богам», — говорит Фатима.

Володя Кубатаев, десятиклассник, бывший в числе заложников, рассказал, как его и еще сотни ребят боевики держали в спортзале: «Там даже сидеть можно было с трудом. При этом еще на полу рядами лежала взрывчатка, соединенная проволокой. Боевики сказали, что если мы дотронемся до проводов — все взорвется. У них был мобильный телефон, и они несколько раз кому-то звонили и отчитывались. Сказали, что расстреляли 20 человек, троих — на моих глазах. Когда в зале становилось шумно, они выдергивали первого попавшегося мужчину, приставляли дуло к виску и говорили, что если мы не успокоимся, то его застрелят. Мы успокаивались, но малейшего шепота было достаточно для выстрела. Еще с ними было две шахидки, но они взорвались в первый день. Я так и не понял, то ли сами, случайно, то ли их сняли снайперы».

Девятикласник Азан Пекоев рассказал, как выбрался из школы, когда спецназ начал операцию по освобождению: «Мы бежали через окна с одной стороны, а часть ребят побежала с другой. Кто вылезал первым, поранил руки об осколки стекла. Когда мы побежали от школы, боевики открыли по нам огонь. Кажется, кого-то убили, но я смотрел только вперед и был неспособен что-то запомнить. Когда мы добежали до двора ближайшего пятиэтажного дома, нас было человек 150. Некоторые укрылись в каком-то сарае. А потом военные отвели нас в ближайшее РУВД».

Индира Дзетскелова, мать 12-летней Дзерасе, выжившей в это трагедии говорит со слов дочери: «Дети вынуждены были есть лепестки от роз, которые принесли учителям, и те, которые находились в зале». Когда Дзерасе вернулась домой, то сказала: «Мама, я кушать не хочу, я уже привыкла не есть». Еще она рассказала, что боевики в других помещениях школы насиловали девочек из старших классов.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector