В воспоминаниях в в шульгина

М.В. Шульгина. Воспоминания Б.М. Сапира

Борис Моисеевич Сапир, человек непростой судьбы, жизнь которого охватила, практически, все XX столетие. В 1919 г. (тогда ему было 17 лет) Сапир вступил во фракцию меньшевиков РСДРП. Во время советско-польской войны 1920 г. он, по партийной мобилизации, пошел в РККА. После Гражданской войны, юного Бориса Сапира постигла участь многих меньшевиков: он был арестован органами ВЧК и весной 1923 г. направлен в Пертоминский лагерь принудительных работ, затем, в июле 1923 г. переведен в Соловецкий лагерь принудительных работ особого назначения. По окончании срока заключения, осенью 1924 г., его переместили в Кемский пересыльный пункт, а в июне 1925 г. – на поселение в Курган.

Осенью 1925 г. Б. М. Сапиру удалось совершить побег. Он нелегально эмигрировал из СССР и поселился в Германии, там он вошел в состав Заграничной делегации РСДРП. До середины 1960-х гг. он сотрудничал с журналом «Социалистический вестник». В этом издании, Сапир опубликовал свою статью «Годовщина соловецкой трагедии», посвященную расстрелу политических заключенных в Савватиевском скиту 69 .

В 1933 г., когда нацисты пришли к власти, он покинул Германию и поселился в Амстердаме. Там Б. М. Сапир возглавил русскую секцию в Международном институте социальной истории. В это время началась его совместная работа с Б. И. Николаевским, директором филиала института в Париже.

С началом Второй мировой войны связан новый этап в профессиональной жизни Сапира, когда он приступил к историческим исследованиям на Кубе. В 1944 г. Борис Моисеевич поселился в Нью-Йорке, где продолжал вести активную исследовательскую деятельность, преподавать, издавать сборники документов и монографии по истории революционного движения и меньшевизма.

Более подробное повествование об опыте своего пребывания в советских лагерях, Б. М. Сапир написал, будучи в Соединенных Штатах. Этот очерк включен в качестве отдельной главы в книгу Давида Даллина и Бориса Николаевского «Принудительный труд в Советской России», изданную впервые на английском языке в 1947 г. 70

В 1967 г. историк возвратился в Амстердам, где продолжал работать с архивными материалами. Результатом семи десятилетий его творческой деятельности, стала обширная коллекция сборников документов, монографий, статей, рецензий 71 .

Борис Моисеевич ушел из жизни в 1989 г., накануне распада СССР. В 1991 г. он был реабилитирован, аресты по политическим убеждениям признаны незаконными.

Автор опубликованного ниже очерка пробыл в заключении на Севере два года – с 1923-го по 1925-й. В эти годы в Соловецких лагерях особого назначения, система использования принудительного труда еще проходила период становления.

Следует отметить, что данная работа не лишена некоторых неточностей. В повествовании доминирует описание положения только одной из категорий заключенных – политических, к коей принадлежал сам автор. Вместе с тем, Сапир стал свидетелем важных событий в истории лагерей, которые он постарался подробно отразить в своих воспоминаниях. Это делает его труд бесценным историческим источником, добавляющим новые оттенки восприятия к известным сведениям о Соловецких лагерях.

Перевод воспоминаний Б. М. Сапира выполнен с первого английского издания книги Д. Даллина и Б. Николаевского 1947 г. Впоследствии, эта монография неоднократно переиздавалась на многих языках. Этот важный, для специалистов по истории советской пенитенциарной системы, труд, безусловно, заслуживает полного издания в России. На русском языке очерк публикуется впервые.

Выражаю глубокую признательность Константину Сергеевичу Зайкову за оказанное содействие в поиске издания и Антонине Алексеевне Сошиной за ценные консультации в ходе работы над сопроводительными комментариями.

См.: Сапир Б.М. Годовщина Соловецкой трагедии. // Социалистический вестник. 1926. № 23 (141). С. 12–13. Здесь и далее примеч. автора.

См.: Dallin D. J., Nicolaevsky В. I. Forced Labor in Soviet. Russia. New Haven, 1947. P. 170 – 188.

См.: Boris Moiseevich Sapir: Menshevik and Social Historian: An Introduction to His Life / Stephen Corrsin, Marc Jansen, Ellen Scaruffi. Amslerdam, 1997. 57 p.

«Меня упрекали и будут упрекать». Воспоминания Василия Шульгина и масса архивных материалов вошли в издание ИМЛИ

Для Института мировой литературы им. А.М.Горького РАН новинка, как показалось «Поиску», не типичная: солидное, красиво оформленное издание «Историография Гражданской войны в России», содержит множество архивных материалов. Однако с писательским цехом книга оказалась связана самым непосредственным образом.

По просьбе «Поиска» о необычной работе ИМЛИ рассказала заместитель директора, заведующая отделом рукописей, доктор филологических наук Дарья МОСКОВСКАЯ:
– Идея этого издания принадлежит Российскому фонду фундаментальных исследований. Он предложил ИМЛИ обратиться к теме чрезвычайно интересной и важной – историографии Гражданской войны. И мы, отдел рукописей, охотно откликнулись, поскольку обладаем обширнейшим собранием документов, относящихся к истории и культуре России советского периода: 640 фондов, более 150 тысяч единиц хранения. Самый большой писательский архив достался Литературному институту от А.Горького, имя которого носит ИМЛИ.

Писатель находился в Италии, в Сорренто (1928 год), фактически в эмиграции, в которой оказался по настоятельной «рекомендации» Ленина после публикации своих «несвоевременных мыслей» о социалистической революции. Горький задумал собрать документальные свидетельства о недавней Гражданской войне в России и издать многотомную ее историю. В Москве была образована редакция, куда из всех регионов страны поступали документальные материалы: воспоминания участников, приказы, листовки… Для обработки гигантского собрания Горький пригласил видных писателей – А.Толстого, Вс.Иванова, Ю.Олешу и многих других. Предполагалось выпустить 15 томов «Истории», но опубликованы были лишь пять: первый вышел в 1935 году, пятый – в 1960-м.

Читать еще:  Пасха традиции и обычаи в россии

Книга, изданная ИМЛИ, вернула из небытия многочисленные архивные материалы. Ими пользовался А.Толстой, создавая образ Нестора Махно (трилогия «Хождение по мукам»). Человечек с «узкими, как у подростка, плечами, жирными волосами, бабьим лицом, похожий на изувера-послушника». Главарь шайки из двадцати пяти головорезов стал вождем повстанческой армии, союза с которой искали и белые, и красные. А.Толстой опирался на весьма точный дневник жены Махно, описывавшей мужа, прямо скажем, нелицеприятно: «Приехали в Гуляй Поле. Тут под пьяную руку батько стал вытворять что-то невозможное. Кавалеристы («черная сотня») начали бить нагайками и прикладами всех бывших партизан наших. Убили здесь одного коммуниста». (От этих записей уже в Париже Махно всячески открещивался.) Между прочим, моя бабушка, рассказывала, как в их хату зашли крепко пьяные махновцы. На голову бабушки, тогда еще совсем ребенка, положили яблоко и стали готовиться стрелять. Мать еле умолила их пощадить девочку. Почти цитируя дневник, А.Толстой пишет, как пьяный «Махно шатался по улице, пел песни под гармонь, ища ссоры, и все от него прятались. Но только немногие догадывались, что он хитрит. Был он хитер, скрытен, живуч, как стреляный дикий зверь» (публикация Г.Воронцовой).

Работая над книгой, мы обратились к архиву Василия Шульгина – публициста, общественного и политического деятеля, депутата Государственной Думы. Он вошел в историю еще и как монархист, склонивший последнего русского императора к отречению от престола. Возможно, это событие и побудило его писать мемуары как исповедь и самооправдание. «Меня упрекали и будут упрекать… Я выиграл полтора года жизни Государя. В течение 18 месяцев упрекающие меня могли восстановить Его на престоле, если это было возможно. Пожалуй, это было бы так же легко, как удержать Его на троне в февральские дни. Что же упрекающие меня за эти выигранные мною полтора года жизни Государя сделали? Людовик XVI и Мария-Антуанетта тоже были убиты не сразу. Французские монархисты все же что-то пытались сделать, чтобы спасти их. Я обязан был всеми оставленному Государю дать совет. Советов можно было дать только два:
1. Отречься, попытаться спасти империю, передав престол другому. 2. Умереть, чтобы не отречься. На последнее может решиться только сам Монарх. И в этом случае Он не спрашивает. Если Он спрашивает совета, остается только одно: отречься. Кто может меня судить? Те, кто поступили лучше меня. Но те, кто ничего не сделали, спрятавшиеся? Я их не осуждаю. Я только отрицаю их право быть моими судьями», – писал В.Шульгин.
В этом труде Василий Витальевич пытается постичь логику российской истории и предугадать будущее России. Позиция его однозначна: «Брест есть измена. Двойная измена… Измена не только союзникам, но измена России. Первый раз официально выступила в Бресте Украина, отделившаяся от России. От имени этой новоявленной Украины, в части касающейся юга России, и был заключен «похабный» Брестский мир».
В годы Гражданской войны В.Шульгин принял участие в формировании Добровольческой армии. В январе 1918 года, после того как большевики заняли Киев, он вновь был арестован, но спустя короткое время выпущен на свободу. В 1920 году вместе с Белой армией предпринял попытку перебраться в Румынию, после чего вернулся в занятую большевиками Одессу, где прожил несколько месяцев на нелегальном положении. Вместе с армией Врангеля покинул Россию, оказался в Константинополе, затем в Германии. В те годы он начал работать над своими воспоминаниями «Война без мира» – многотомным трудом, который никогда до сих пор не публиковался.
С болью прощается В.Шульгин с родиной, горькими словами заканчивает киевскую часть мемуаров: «Высоко передо мною Старый Киев над Днепром… Прощай, нерассказываемый! Прощай, златоглавый!» Воспоминания писателя поступили в отдел рукописей ИМЛИ из архива КГБ. 12 архивных коробок – по-видимому, одно из наиболее полных собраний рукописей В.Шульгина из числа уцелевших. В 1930-х годах В.Шульгин обосновался в Сербии. После того как туда вошли советские войска, в самом начале 1945 года, он был задержан и вывезен в Москву. В.Шульгина приговорили к 25 годам заключения, однако через десять лет, в 1956 году, освободили. Архив писателя, вывезенный из Сербии, был засекречен.
Из многотомной хроники «Война без мира» мы публикуем эпизоды из 1-го и 2-го томов. В них описываются вступление 1 марта 1918 года в город германской армии, восстановление власти Центральной Рады и «воцарение» «опереточного гетманшафта», как пишет В.Шульгин, П.Скоропадского. Кстати, «оперетка» – ироническое определение периода гетманства – употребляет и Михаил Булгаков в «Белой гвардии». Так же иронично, как В.Шульгин, описывает он избрание гетмана. (Это наводит на мысль о знакомстве В.Шульгина с опубликованным в 1924 году в журнале «Россия» романом «Белая гвардия».) У М.Булгакова избрание проходило в цирке. В.Шульгин более точен: «Самое избрание, кажется, произошло вечером в городском театре. Произнесли какие-то речи. Тогда хлеборобы зашумели, как море: «Гетьмана треба, гетьмана хочемо!» П.Скоропадский вышел на сцену и сказал коротенькую речь. Еще покричали – и избранье состоялось». Интересно, что В.Шульгин начинает, а М.Булгаков как бы продолжает историческую хронику киевской смуты с момента, когда из тюрьмы выпустили Петлюру.

Читать еще:  Как считают пасху

Публикуем мы хотя и не архивные, но никогда не издававшиеся на русском языке воспоминания Луи Арагона о посещении СССР в 1936 году. В Ленинграде его с женой Эльзой Триоле встретили сестра Эльзы Лиля (Брик) и ее муж Виталий Примаков, легендарный командир Червонного казачества, организатор Украинской народной армии. Он с Лилей жил в прекрасном белом доме – с садом, обнесенном высокими стенами. В этом саду и проходили многочисленные встречи Арагона с В.Примаковым и посещавшим его маршалом М.Тухачевским. Арагон был ослеплен Примаковым и Тухачевским, носившими яркие, расшитые золотом парадные мундиры. «Они были великолепны», – вспоминал Арагон. А спустя пару месяцев, вскоре после смерти Горького, Арагон стал свидетелем резкого изменения политической ситуации: сначала арестовали Бухарина, затем Примакова: «Никогда больше в жизни у меня не возникало такого чувства, будто в меня ударила молния. Я тупо проговорил: «Примаков… Это невозможно».
Продолжая тему Гражданской войны, отдел рукописей ИМЛИ, готовит полное издание мемуаров В.Шульгина «Война без мира». Мы начали работу с огромным и очень интересным архивом Дмитрия Фурманова, насчитывающим 14 000 единиц хранения и материалы, собранные его вдовой. На очереди архивы, относящиеся к Великой Отечественной войне. Думаем выпустить издание, подобное только что вышедшему.

«Перед судом истории» Василий Шульгин

Над этой документалкой трудились 3 года, а показывали её лишь 3 дня – пропагандистский замысел не удался. Все испортил старый контрреволюционер Василий Шульгин.

Снятая на киностудии «Ленфильм» картина «Перед судом истории» (1965) — редкий в советском кинематографе пример работы, которая формально не была запрещена, но десятилетиями пролежала на полках. Ее показывали в Москве и Ленинграде всего 3 дня, и ажиотаж «диссидентствующей» публики был таков, что фильм сняли с проката.

Опасения создателей фильма полностью оправдались — вместо пропагандистского фильма об идейной победе большевизма в России, «Перед судом истории» получился едва ли не крамольным: кино невольно убеждало зрителя, что правда в событиях революции и Гражданской войны — по меньшей мере не только на стороне красных. А испортил замысел документально-игровой картины Василий Витальевич Шульгин, сыгравший главную роль.

Василий Витальевич Шульгин (1878 — 1976) был убежденным монархистом, депутатом 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы России. В 1917 г. он вместе с А. И. Гучковым принял отречение Николая II, надеясь, что это спасет монарха, а, возможно, в каком-то виде и монархию. Затем участвовал в Гражданской войне на стороне белых. До 1945 г. жил в эмиграции. Был арестован советскими спецслужбами в Югославии, вывезен в Москву и приговорен к 25 годам заключения за участие в антисоветских организациях. В 1956 г. вышел из «Владимирского централа» по амнистии. До ситуации с фильмом «Перед судом истории» использовался пропагандой как пример «возвращенца», признающего некоторые достижения советской власти. До 1976 г. жил во Владимире под надзором КГБ на правах советского пенсионера.

Фильм задумали в 1962 г. люди, связанные с КГБ. Снимавший его «режиссер-чекист» Фридрих Эрмлер был коммунистом с 1919 г., лауреатом сталинских премий и любимцем самого Иосифа Виссарионовича. Эрмлер считался мастером политических картин. Так все планировалось и на этот раз. Режиссер говорил: этот фильм есть «политическая акция… художественными средствами». На экране персонаж «советский историк» должен был разоблачать царизм, а также «предателя родины» и «нашего злейшего политического врага» Василия Шульгина, одного из виднейших деятелей Белого движения. Главной задачей Эрмлера было заставить белогвардейца признать, что он и все Белое движение проиграли: «Я хочу, чтобы он сказал всем: «Я проиграл». На первый взгляд может показаться, что фильм по этому сценарию и идет — «рыцаря черной сотни» Василия Шульгина приводят в Таврической дворец (где он садится на свое депутатское место), на Дворцовую площадь и набережную Невы, с ним беседуют о революции, отречении царя, Гражданской войне, эмиграции, а Историк подчеркивает «старорежимность» и отживший характер убеждений своего оппонента.

Но у Шульгина были свои планы на этот фильм. «Вы учтите, — говорил он режиссеру, — я зубр, со мной будет трудно». И не соврал. С опасным «белым» не удалось справиться даже Эрмлеру. 86-летний контрреволюционер прекрасно понимал, как его хотят использовать. «Я дал согласие на съемку, чтобы восстановить истину, а вовсе не для пропаганды». Судя по всему, преданный своим идеалам и хитрый монархист поставил себе следующие задачи: реабилитировать императора, рассказать о трагедии расстрела царской семьи и показать, что против красных действовали патриоты России, искренне любившие родину. И Шульгин добился своего.

Он был столь непреклонен в своих политических спорах с режиссером и сценаристами, что сценарий приходилось переделывать до последнего дня съемок. Шульгин пошел лишь на совершенно необходимые уступки, для него не столь принципиальные — он признал, что напрасно в своих книгах оскорблял Ленина, что Ленин великая фигура, а коммунисты ныне делают для России немало; согласился, что Белое движение проиграло вооруженную борьбу; не спорил, что эмиграция, следуя «великой миссии», не сумела победить большевиков и погрязла в распрях, и что часть эмигрантов запятнала себя сотрудничеством с гитлеровским нацизмом.

Читать еще:  Евреи празднуют пасху

Но против правды, как он ее видел, Шульгин не пошел. Он отказался от самого главного — признать, что белые проиграли идейно. Фильм вместо серии обвинительных заключений и публичного самобичевания старого белогвардейца превратился в дебаты, итог которых совершенно неочевиден. Согласившись с достижениями Ленина, Шульгин тут же добавляет: «Я всегда отделял Россию, русский народ от коммунистов и советской власти». Признав поражение белых армий, говорит: «Мы не проиграли борьбы в мире идей, борьбы белой мысли против красной. Мы свою белую мысль, идею борьбы с коммунизмом вынесли с поля битвы, как выносят сбереженной знамя».

Историку (в исполнении ленинградского актера Сергея Свистунова) ничего не остается, кроме как выкинуть «козырную карту»: попытаться опорочить белую идею, связав ее с антикоммунистически настроенным фашизмом и обвинить Шульгина в «апологии фашизма», что, конечно, даже в 1960-е звучало не очень убедительно.

В другом раунде дебатов Шульгин не спорит с Историком, припоминающим, что белые вожди проливали кровь. «Всех их не перечислить», — говорит Свистунов. «Да, всех их не перечислить, — отвечает Шульгин, — потому я не стану перечислять красных командиров и не буду измерять количество крови, ими пролитой».

Покусился Шульгин и на святое для советской пропаганды — революцию. Он сомневается, что она принесла России свободу. Бывший политик описывает 1917 год в таких выражениях: «Сплошная беспорядочная толпа, серо-рыжая солдатня и черноватая рабочеподобная масса…»; «Эту толпу прорезали ощетинившиеся штыками оглушительно рычащие грузовики, подобные неким чудовищам. Огромные флаги вились над ними. Беспрерывно подходили воинские части под звуки Марсельезы.,» Революция в рассказе Шульгина предстает безотрадным, пугающим событием. «Петербург — это сумасшедший дом». Разве можно такое говорить с советского экрана в 1965 году?!

Контрастно на этом фоне звучат воспоминания об «императоре» — у Шульгина это не привычный советский штамп о Николае Кровавом. Он называет царя Николаем Александровичем, «несчастным государем» с большим количеством «семейных и общечеловеческих добродетелей и достоинств». Последний царь, — говорит он, — «хотел вывести родину из тупика», но «трагически погиб». Шульгин сожалеет, что император, не подходящий по характеру для трона, пал, лишенный властности и твердости, а он, монархист, не сумел его спасти от отвратительного убийства. В таком повествовании нет торжества по поводу случившегося в 1917 году, нет ощущения славной победы. «Я чувствую до сих пор… великую грусть». И даже идеологически выдержанные комментарии Историка не могут перебить эффект слов Шульгина.

Что еще важнее самих слов — это психологическое воздействие, которое производит на зрителя Шульгин. Изящный, осанистый, уверенный, улыбчивый и трезво мыслящий старик, сохранивший в себе элементы дореволюционного лоска (советские девушки в кадре принимают его за иностранца) — на фоне картонного Историка Шульгин выглядит очень выигрышно, гораздо интереснее, убедительнее, мудрее и честнее. Спокойный и ироничный, он высмеивает Историка и говорит с ним как наставник с немного наивным подопечным. Шульгин совершенно непохож на того, кем его пытаются представить — предателя России, виновного в «море крови» Гражданской войны. Он сохранил веру в правоту белой борьбы и право называть себя патриотом.

Все это вызывает симпатию к Шульгину, из которого не получилось сделать подсудимого. В конце концов он обаял даже самого Эрмлера, с которым подружился. Режиссер ласково называл Шульгина «дедулей» и вел с ним переписку до конца жазни. Эрмлер считал, что «Перед судом истории» — его лучшая картина. И это несмотря на то, что его упрекали, мол, Историк выглядит бледно на фоне Шульгина. Так оно и было. Понимая, что Шульгин победил, режиссер говорил: «Не мог бы ни один артист, кто бы он ни был, сыграть лучше Шульгина, он все равно переиграл бы любого». Потому фильм и положили на полку. Он с большим скрипом прошел цензуру, и его почти не показывали. На те 3 дня он попал на экраны лишь благодаря «оттепели», авторитету Эрмлера и его друзьям в аппарате ЦК КПСС.

С позиций своего времени «Перед судом истории» получился антисоветской кинолентой. Невооруженным взглядом зритель понимает, что перед ним по замыслу идеологически «заряженная» картина, финал которой — огромный портрет Ленина под гром оваций 22-го Съезда КПСС. И тем привлекательнее смотрится раскрытая чуть подробнее и честнее обычного история белых.

Хотя Шульгин и «переиграл» и Историка, и самого Эрмлера, режиссер по праву гордился своей работой. Заслуженный советский пропагандист, верный ленинец снял настолько честный фильм о революции 1917 г. и Гражданской войне, насколько это вообще было возможно в СССР в 1964 году.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector