Воспоминания о чернобыле рассказы

На краю бездны: рассказ ликвидатора чернобыльской аварии

Доктор Михаил Фишкин – один из тех, кто в 1986 году участвовал в ликвидации последствий страшной аварии на Чернобыльской АЭС.

«Какой товар был самым дешевым в советской стране»? – спрашивает он, и сам же на этот вопрос отвечает: «Люди! Они не стоят денег, в отличие от транспортных средств, защищенных от радиации, или прочих сложных устройств. Люди – пожалуйста, и в большом количестве! Потому туда и направили людей, чтобы очистить зараженную местность».

Михаилу Фишкину в ту пору исполнилось 26 лет, он уже работал врачом в маленькой больнице, в Ивановской области, — в сотнях километрах от Чернобыля. Жил в общежитии. В ночь с 9 на 10 мая 1986 года — а взрыв случился 26 апреля — — к нему в дверь постучали.

«Пришли в три часа ночи, — вспоминает Фишкин. – Там, где я квартировал, жили также инвалиды и больные люди, они знали, что я – врач, и иногда стучались ко мне, если кто-то чувствовал себя нехорошо… Потому я не удивился тому, что в дверь постучали — решил, что кому-то нужна моя помощь».

Однако Фишкин ошибся – на пороге стояли два человека в штатском. Он видел их впервые, и не сразу понял, кто это.

— Что-то случилось в больнице? – спросил Фишкин.

Нет, это не имеет никакого отношения к больнице, — ответили незваные гости. — Нам нужно, чтобы вы были готовы через три минуты. Внизу вас ждет автобус. Собирайтесь.

Один из визитеров спустился вниз, а второй остался. «Как странно, что он не ушел», — подумал тогда доктор, но потом понял: это для подстраховки. Боялись, что если люди поймут, куда их собираются везти, то сбегут.

Фишкин быстро упаковал нехитрый скарб, и вместе с сопровождающим вышел к автобусу, заполненному до отказа невольными пассажирами. Никто из них не знал, зачем их собрали в столь поздний час и куда везут. Вначале их доставили в местную школу — там они провели остаток ночи. А утром их отвезли на небольшой военный аэродром. Всем выдали форму и сказали, что группа примет участие в масштабных военных учениях в Беларуси.

Товарищи Фишкина «по несчастью» оказались резервистами. Хотя до той поры его на резервистские сборы никто и никогда не призывал. Он пытался выяснить, почему вдруг оказался мобилизован, но никакого ответа не добился. Однако, размышляя, пришел к выводу, что и случайности в этой истории не было места.

Дело в том, что за несколько дней до этого к нему в больницу попал некий старший сотрудник местного отделения КГБ, уговаривавший врача не писать в медицинском заключении, что у него в крови обнаружили алкоголь. Фишкин отказался — и, по всей видимости, «чекист» затаил праведную злобу, а теперь решил отыграться, включив своего обидчика в список ликвидаторов. Любопытная деталь: через несколько лет после всей этой истории Фишкину довелось лечить дочь одного высокопоставленного партийного чиновника, и он подтвердил тогдашнее его предположение.

Через некоторое время всех, кто находился на военном аэродроме, посадили в поезд. Удивило, что он мчался, как экспресс, не останавливаясь ни на одной из станций, и так за восемь часов добрался до места назначения. Тогда как в обычном режиме дорога – с остановками, как всегда и было — занимала на шесть часов больше.

«Нас выгрузили из поезда, — вспоминает Фишкин, — и мы сделали привал в лесу, чтобы поесть. Мы не ели с той поры, как ночью нас забрал автобус… Я пошел немного прогуляться, но затем произошло нечто странное. Я увидел очень красивые цветы с необычайно сильным запахом. Известно, что они используются для лечения сердечной недостаточности…»

Это была наперстянка – род травянистых растений из семейства подорожниковых. Действительно, особое вещество, выделяемое из наперстянки, долгое время оставалось единственным и незаменимым препаратом для лечения хронической сердечной недостаточности. На это растение и наткнулся доктор, но стоило ему наклониться, чтобы сорвать цветок, как один из офицеров, сопровождавших группу, предупредил:

— Не надо трогать растение. Это – опасно.

— Я знаю, что это за растение, оно никакой опасности не представляет.

— Растение само по себе не опасно, но пыль на нем очень опасна.

— Что за пыль, о чем вы говорите?

— На атомной электростанции произошел взрыв. Оттуда и пыль.

— Тогда почему же мы едем в Беларусь? – опять задал вопрос доктор. Офицер разозлился:

— Я вообще не обязан вам ничего объяснять, — огрызнулся он. И ушел.

И вот тогда Фишкину стало понятно, что ситуация складывается не очень приятная. Как врач, он прекрасно понимал, что такое излучение и что такое радиоактивная пыль. Но никто ничего не хотел объяснять, никто не хотел отвечать на вопросы. Даже когда их доставили в разбитый неподалеку от АЭС палаточный лагерь. Сказали только — ничего не трогать и ждать приказа.

А затем начался кошмар.

Регион полностью эвакуировали. По-прежнему ничего нельзя было узнать о масштабах бедствия. Однажды всех, кто находился в лагере — а это около шести тысяч человек, гражданский и военнослужащих, собрали и сказали им примерно следующее: «Вы здесь, потому что на АЭС случилась колоссальная авария, и, возможно, вы больше никогда не вернетесь домой. Мы не знаем, когда вообще поступит приказ о реэвакуации. Вы защищаете страну, и точно так же, как ваши родители, ваши дедушки и бабушки, когда-то гибли в войнах, чтобы защитить нашу державу, возможно, и вам придется сделать то же самое».

То есть, людям – всем шести тысячам — открыто заявили, что они смертники. Можно себе только представить, что творилось у каждого в душе.

Тем временем кошмар продолжался: рыли какие-то ямы, траншеи, смывали радиоактивную грязь с крыш домов в соседних с АЭС деревнях, а когда грязная вода стекала с крыш, землю приходилось перелопачивать.

Они были одни, и вокруг никого; такое ощущение, что в жизнь претворились страшные фантазии фильма «Сталкер» Андрея Тарковского. Фильм, снятый в 1979 году, казался тенью Чернобыля: огромные пустые пространства, пустые, словно вымершие, деревни, мертвые фермы – в прямом и переносном смысле слова, поскольку вся живность, включая коров, кур или свиней, были уничтожена. Убили большинство собак, потому что предполагалось, что в их шерсти скапливается радиоактивная пыль. Животных убивали нещадно, потому что боялись, что они разнесут «радиоактивную заразу». Почему-то не убивали только кошек, которые бродили по огромной территории и, казалось бы, несли такую же опасность, как и другие животные? Но это –еще одна примета абсурда, царящего здесь: просто приказа убивать кошек не поступало.

Через три недели после того, как группа людей вместе с Фишкиным прибыла на место, решено было сменить часть команды, работавшей непосредственно в самом реакторе, и, в особенности, офицеров, которые, как предполагались, получили слишком большую дозу облучения. Тогда вместе с тремя солдатами доктор очутился уже, как говорится, в самом пекле.

Хотя внешне, как он вспоминает, все выглядело довольно идиллически: несколько квадратных километров площади, на которых размещался реактор, красивая и ухоженная территория, повсюду – благоухающие цветы, над головой – чистое и ясное голубое небо. Все выглядело так, будто ничего не произошло, хотя на самом деле опасность подстерегала на каждом шагу, оповещая о себе непрерывным щелканьем дозиметров.

«Первой задачей, поставленной перед нами, было навести порядок — рассказывает доктор Фишкин. — После взрыва часть материалов рассеялась в воздухе, превратившись в пыль, а тяжелые материалы — уголь и графит — валялись на земле, в виде радиоактивных осколков. Надо было забежать туда, где лежали эти осколки, очень быстро взять один из них и выбросить в специальный контейнер».

Как утверждает Фишкин, в самом начале у тех, кто работал на аварийно-спасательных работах, не было даже защитного снаряжения, а дезактивация, понятное дело, от радиации не спасала. Внутри, в самом реакторе, было жарко и трудно дышать. Люди ели, спали, дышали в непрерывном контакте с радиацией. Только через два месяца после прибытия, в июле, стали прибегать к процедуре дезинфекции. Сразу после выхода из реактора надо было выбрасывать загрязненную одежду и обувь. В палатках радиация зашкаливала. Как врач Фишкин, конечно, знал больше остальных, но даже он не представлял себе всех последствий. И только когда он оказался внутри реактора, до него стал, наконец, доходить смысл происходящего.

Там же, находясь в подвальном помещении, которое одновременно служило и убежищем, и столовой, Фишкин впервые столкнулся с персоналом реактора и его руководством, а также — с академиком Валерием Легасовым, возглавлявшим комиссию по расследованию чернобыльской аварии. В новом, завоевавшем популярность сериале «Чернобыль» Легасов, как считают некоторые, представлен в излишне негативном свете.

«Я беседовал с этими людьми, постепенно собирал информацию, по крошке, по капле, по щепотке, — говорит Фишкин, — Каждый из них рассказывал что-то, чего не знал другой. Но весь пазл по-прежнему не складывался. А однажды приехал из Москвы какой-то высокопоставленный партийный бонза. Такое происходило постоянно: внезапно кто-то прибывал «сверху», может быть, зная, что надо делать. Гость захотел, чтобы его сопровождал врач, и потому я все время ходил вместе с ним. И однажды утром он решил увидеть место взрыва. И мы поехали туда.

Вот это было, действительно, страшно. Наверное, после такого можно говорить: «Теперь я видел все».

Хотя казалось бы — обычная яма, ничего особенного, разве что продолжается распад веществ, находившихся в реакторе. Фишкин вместе с высоким гостем и несколькими сопровождавшими их солдатами отправился туда в автомобиле, бронированном свинцом. И, вот, они все ближе и ближе – тут дал о себе знать счетчик Гейгера, установленный в машине: сначала звук был прерывистым, а затем просто слился в одну протяжную, несмолкаемую ноту.

«Когда мы достигли края ямы, — отмечает рассказчик, — вдруг двигатель автомобиля заглох. Мы застряли. Мы поняли, что у нас – проблема. Наша одежда вмиг пропиталась испариной. Уровень радиации был таков, что через пять минут мы были бы мертвы. В машине стояла мертвая тишина. И вдруг двигатель ожил. Водитель, чуть ли не подпрыгнул, дал газу, и мы пулей выскочили оттуда. Эти несколько минут длились целую вечность.

Когда двигатель заглох, солдаты стали спрашивать у меня, насколько ситуация опасна. И я сказал им: «Товарищи, думаю, мы должны попрощаться друг с другом»…»

Пройдя эти круги ада, Михаил Фишкин выжил — но, по его словам, вернулся домой уже готовым диссидентом.

«До этого я был патриотом, — признается он, — как и все советские люди. Я любил свою страну. Я был идейным человеком. Но вернулся из Чернобыля диссидентом. Жизнь казалась невыносимой. Я не мог слушать новости. А там, где мы находились, каждый вечер, в девять часов, как и положено, солдаты должны были слушать новости. В лагере был генератор, и работали маленькие телевизоры. Они стояли между палатками, и солдат обязали выходить к новостям. Но все мы, непосредственные участники событий, поняли, что нет никакой реальной связи между тем, что происходит в Чернобыле, и тем, что сообщает телевизор. В начале июня там уже бодро рапортовали, будто авария устранена, радиоактивного фона нет, и вскоре все население вернется в свои дома. Но мы-то знали, что все это – чепуха, вранье! Я перестал верить, я не верил ни единому их слову. Даже когда пришли к власти другие и что-то изменилось, я все равно не верил ни во что».

Читать еще:  Песни на пасху

В девяностые годы прошлого века Михаил Фишкин репатриировался в Израиль; сегодня он – детский хирург в медицинском центре «Ихилов». Прошлое постоянно напоминает о себе: это и ослабленная иммунная система, и непредсказуемые приступы слабости, и едва ли не моментальная восприимчивость к вирусам…

В 2012 году в России был принят закон о правах «ликвидаторов». Им разрешили выйти на пенсию досрочно, в пятьдесят лет. Здесь, в Израиле, ликвидаторы получают ежегодное пособие на восстановление — 5570 шекелей. Но израильские власти отказались предоставить налоговые льготы.

Что он чувствует сейчас, когда о Чернобыле вновь стали говорить? «Несколько лет назад я получил хороший совет от одного человека, который работал со мной: записать все, что со мной произошло, чтобы это помогло в какой-то мере справиться с грузом прошлого, — отвечает он. – И я написал, и издал небольшую книгу на русском языке. Теперь я мечтаю перевести ее на иврит».

«В Припяти мы хоронили мумии детей». Воспоминания ликвидатора

Поделиться:

Взрыв на четвертом энергоблоке ЧАЭС прогремел в 01:23 26 апреля 1986 года — ровно 30 лет назад. Эта авария стала крупнейшей за всю историю атомной энергетики. В ликвидации последствий участвовали больше 600 тысяч человек — многие из них пострадали от внешнего и внутреннего облучения. Радиобиолог Наталия Манзурова рассказала «Снобу», как выглядели Чернобыль и Припять после аварии и как сегодня живется тем, кто пожертвовал здоровьем, чтобы устранить последствия катастрофы

Вы представляете, как работает нейтронная бомба? Все живое погибает, а неживое остается в целости. Когда я оказалась в Припяти, все выглядело как после такого взрыва: стоят машины, в песочницах разбросаны игрушки, в квартирах открыты окна — и никого. Полная тишина. Авария случилась весной, а это такое время, когда природа особенно уязвима, поэтому в окрестностях не осталось ни животных, ни птиц.

Когда я вернулась, восемь лет никому не рассказывала, что там видела. Я даже плакать разучилась — была как камень. Многие, кто работал ликвидатором, вернувшись, покончили с собой; они ведь ушли туда молодыми и здоровыми, а вернулись больными. Они не понимали, что происходит с их здоровьем, а государство не позаботилось о полноценных компенсациях. Я и сама была на грани — не знаешь, что тебе делать, когда каждую минуту, каждый день, из года в год у тебя страшно болит голова, и никто ничего не может сделать, и не с кем даже поделиться.

Однажды я оказалась на конференции, где говорили про бомбардировку Хиросимы и Нагасаки — я уже не помню, какой именно годовщине она была посвящена. Там высказывались люди, которые тогда в Японии пострадали от излучения, и тогда я попросила слова и рассказала о том, что происходило в России, — ведь у нас был не только Чернобыль, но еще и химкомбинат «Маяк». Информация о нем долгое время была засекречена, и за границей об этом почти ничего не знают. А я побывала и там тоже. После моего выступления ко мне подошла шведская журналистка и говорит: «Я недавно встречалась с ликвидатором последствий Чернобыльской аварии Копейкиным, он рассказал мне, как он вместе с одной женщиной нашел мумифицированных детей в больнице. Он теперь постоянно ищет ту женщину, с которой они там оказались». А я говорю: «Зачем ее искать, это я».

Действительно, определенные дозы радиации могли так подействовать на умершего человека или животное, что их тела не разлагались, а мумифицировались. Однажды мы с тем самым профессором Копейкиным пошли в женское хирургическое отделение больницы в Припяти, чтобы найти там оборудование для лаборатории. Около входа стоял 20-литровый бидон, как для молока. Я говорю: «Смотрите, он с крышкой даже, можно воду носить». Поднимаю, а там — мумии детей, всем месяцев по 7-8 — родились недоношенными. И все они коричневые, как шоколадки. Я до сих пор не знаю, что именно там произошло — то ли эти дети родились уже мертвыми, то ли на момент эвакуации они были еще живы. Мы позвали нашего шофера, вырыли могилку и всех их похоронили. И оставили опознавательный знак — вдруг матери этих младенцев когда-нибудь вернутся. Но я никому не рассказываю, где эта могила — не хочу, чтобы какие-то люди пришли туда просто из любопытства.

Сегодня есть коммерческие организации, которые делают бизнес из Чернобыля и Припяти — возят туда туристов, и мне это совсем не нравится. Людей ведь никто не предупреждает, что там нельзя курить, пить, ничего нельзя поднимать с земли. Там ведь шаг вправо, шаг влево — и непонятно, что можно схватить. Да и вообще — зачем туда ездить? В свое время по просьбе эвакуированных людей мы провели очистку местного кладбища, чтобы раз в год они могли приезжать на могилы к родным. А тут приезжают какие-то туристы и экстремалы и как будто заглядывают в замочную скважину: дай-ка я посмотрю, как люди тут жили и страдали.

Чернобыль превратили в мистический аттракцион — этакий заброшенный город-призрак. Только вот выводов никаких из той катастрофы не сделали. В 1957 году была авария на «Маяке», потом — на Чернобыльской АЭС, потом случилась Фукусима. И нет разницы, мирный атом или военный — никто не может гарантировать, что ничего подобного больше не произойдет. Но вот вы, например, знаете, что надо делать, если объявят радиационную угрозу? Какие медикаменты принимать, куда бежать? Знаете, что надо сразу же сделать йодовую сетку на коже? Мы почему-то все надеемся, что, если что случится, нам правительство поможет. Но оно просто убежит первым, вот и вся помощь.

У нас сегодня происходит ликвидация ликвидаторов. На компенсации, которые мы сейчас получаем, невозможно купить нужные лекарства, а чтобы доказать, что твое заболевание связано с радиацией, часто приходится обращаться в суд. Когда я в Озерске руководила организацией «Инвалиды Чернобыля», я всех предупреждала: скажите заранее своим женам, чтобы после вашей смерти они настаивали на вскрытии. Только так они смогут доказать, что у вас было заболевание, связанное с радиацией, из-за того, что вы приняли участие в ликвидации. А иначе ваших жен лишат всех компенсаций.

Тогда, после аварии, мы все ехали туда, потому что это наша работа. Так пожарные едут на пожар, а медики — туда, где началась эпидемия. Но сейчас мне трудно сказать, поехала ли бы я снова. Я потеряла мать — не заметила ее рак вовремя. Когда я вернулась, я буквально умирала на руках у дочери, которая тогда еще училась в школе. И при этом восстанавливать свое здоровье мне пришлось самой. Ученые давно знают, как действует радиация на человека, но почему-то до простых людей их открытия не доходят — когда мы вернулись из Чернобыля, нам никто не мог помочь.

Сейчас я часто приезжаю на разные конференции и рассказываю о нашей работе в радиоактивной зоне. Да, я очень устаю, это тяжелые воспоминания, а здоровье у меня подорвано. Но почти все, с кем я работала там, уже умерли. А я не хочу, чтобы сегодня люди знали о том, что тогда случилось, только из Википедии. Я хочу, чтобы об этой аварии слышали от тех, кто был там лично, кто пожертвовал из-за нее семьей и здоровьем. Поэтому мне нужно снова и снова вспоминать и рассказывать об этом — я ведь говорю не только за себя. Нас таких было очень много.

Чернобыль. Несколько историй от тех, кто там был

26 апреля 1986 года мне исполнилось семь лет. Это была суббота. К нам в гости пришли друзья и мне подарили желтый зонтик с буквенным орнаментом. Такого у меня никогда не было, поэтому я радовалась и очень ждала дождя.
Дождь случился на следующий день, 27 апреля. Но мама не разрешила мне под него выходить. И вообще выглядела испуганной. Тогда я впервые услышала тяжелое слово «Чернобыль».

В те годы мы жили в военном городке маленького поселка Сарата Одесской области. До Чернобыля далеко. Но всё-таки страшно. Потом из нашей части в ту сторону потянулись машины с ликвидаторами. Ещё одно тяжелое слово, значение которого я узнала много позже.

Из наших соседей, которые голыми руками закрывали мир от смертельного атома, сегодня в живых остались единицы.

В 2006 году этих людей было больше. За неделю до своего дня рождения я получила задание – поговорить с оставшимися ликвидаторами и собрать самые интересные эпизоды. К тому времени я уже работала журналистом и жила в Ростове – на — Дону.

И вот я нашла своих героев — начальника противошокового отделения Северокавказского полка гражданской обороны Олега Попова, Героя России капитана II ранга Анатолия Бессонова и санитарного врача Виктора Зубова. Это были абсолютно разные люди, которых объединяло только одно – Чернобыль.

Я не уверена, что сегодня все они живы. Все-таки одиннадцать лет прошло. Но у меня сохранились записи наших бесед. И истории, от которых до сих пор холодеет кровь.

История первая. Аномальное лето.

13 мая 1986 года у Олега Викторовича Попова, начальника противошокового отделения Северокавказского полка гражданской обороны был день рождения. Родные поздравляли, друзья звонили, пришел даже посыльный. Правда, вместо подарка принес повестку – завтра утром нужно было прийти в военкомат.

— Мы тихо отпраздновали, а на следующий день я пошел по повестке. Даже не подозревал, куда меня вызывают, поэтому надел легкую рубашку, взял денег, чтобы молока домой купить. Но молока мои так и не дождались. Вернулся я только в конце лета, — рассказывал мне Олег Попов.

Чернобыль запомнился ему аномальной температурой. Днем уже в мае было под сорок, ночью – так холодно, что зуб на зуб не попадал. В качестве защиты ликвидаторам выдали брезентовые костюмы. Тяжёлые и не пропускающие воздух. Многие не выдерживали – падали от тепловых ударов. Но надо было «убирать радиацию», поэтому костюмы снимали и ликвидировали, как умели – голыми руками.

Люди начали болеть. Главный диагноз – пневмония.

— Тогда у меня случилось ещё одно потрясение. Нам доставили ящики с красными крестами – медикаменты. Мы их открыли, а там – не передать словами – то, что пролежало на складах не один десяток лет. Бинты от времени распадались на нити, таблетки – желтые, срок годности на упаковке еле проглядывается. В тех же коробках лежали гинекологические приборы, приборы для измерения роста. И это все ликвидаторам. Что делать? Как лечить людей? Единственное спасение – госпиталь, — вспоминал Олег Викторович.

Борьба шла и днем и ночью. И не только с реактором, но и с системой, и с самими собой.

На сайте «Чернобылец Дона» о Попове есть такая справка:

«В 30-километровой зоне работал по специальности, приходилось лечить и ставить на ноги в основном солдат и офицеров своего полка. Работы было много, и Олег Викторович фактически был главным ответственным за здоровье личного состава полка. Ведь призывали солдат и офицеров в спешке, зачастую без медицинского освидетельствования. Попов О.В. вспоминает, что были случаи призыва на сборы с язвенной болезнью, другими заболеваниями. Кого-то даже приходилось отправлять в больницу или госпиталь. Ну и, конечно, удавалось оказывать солдатам и офицерам психологическую помощь, ведь понятно, что штатного психолога в части не было. Его труд в полку ценился, и с той поры он сохранил самые теплые воспоминания о соратниках, о командире полка Клейменове Н.И. и офицерах части.
После завершения спецсборов и возвращения домой Олег Викторович по роду профессии и работы лечил ликвидаторов аварии на ЧАЭС и всегда был готов помочь им словом и делом.
Имеет правительственные награды: орден «Знак Почета» и «Орден мужества»».

Читать еще:  Куличи на кефире

Только в мае 1986 года и только из Ростовской области в Чернобыль приехали около тридцати тысяч ликвидаторов. Многие возвращались грузом 200. Многие везли отравляющий заряд в своей крови.

Олег Попов привез на Дон лейкемию. Приехал с анализами, с которыми его бы не приняли даже в онкологическом центре – 2.800 антител в крови.

— Но я не планировал сдаваться. Решил жить. И жил – занимался шахматами, английским, меня затянула фотография, стал путешествовать, писал стихи, конструировал сайты. И, конечно, помогал своим – таким же парням, как я, которых послали в это пекло, — рассказывал он.

Я набрала имя Олега Викторовича Попова в Интернете. И с радостью обнаружила, что он так же живет в Ростове, ведет свой сайт, его фотоискусство оценивают высокими наградами, а у его литературного творчества немало почитателей. В этом году, если верить сайту правительства области, ликвидатору вручили очередную награду. А в 2006 начальнику противошокового отделения Северокавказского полка гражданской обороны Олегу Попову вручили орден Мужества.
Тогда он мне говорил, что думает, что не стоит этой высокой награды.

— Настоящие герои – это те парни, которые были на реакторе, возводили саркофаг голыми руками, делали, так сказать, дезактивацию. Это была преступная глупость, которая унесла тысячи жизней. Но кто тогда об этом думал? Кто знал, что закопать, обезвредить, похоронить радиоактивные вещества, перекопав стадионы, отмыв крыши и окна домов, невозможно?! В тот момент ничего другого не было…


История вторая. Сладкие дороги смерти.

Воспоминания санитарного врача Виктора Зубова немного другие. Когда только объявили о сборе на ликвидацию аварии, он пошутил, что поедут они против танков с саблями воевать. Оказалось, что не ошибся. По сути так и было.
Утром 21 июня санитарные врачи Ростовской области выехали в Припять.

— Вначале мы, если честно, не понимали всего масштаба трагедии. Подъехали к Припяти, а там – красота! Зелень, птицы поют, в лесах грибов видимо — не видимо. Хатки такие аккуратненькие, чистые! И если бы не думать о том, что каждое растение напитано смертью, то – рай! – вспоминал Виктор Зубов. – Но в лагере, куда мы приехали, я впервые почувствовал страх – мне рассказали, что врач, на чье место меня и прислали, покончил жизнь самоубийством. Нервы сдали. Не выдержал напряжения.

Из ярких воспоминаний Зубова – сладкие дороги. Обычные дороги, которые поливали сахарным сиропом, чтобы под сладкой корочкой сковать смертельную пыль. Но все было зря. После первой же машины сахарный ледок лопался и яд летел в лицо ликвидаторам, которые ехали следом.

— Еще мы не до конца понимали, что будем делать. А на месте выяснилось, что больных у нас немного. И все семьдесят врачей приехали для дезактивации, — объяснял он. – Из защитных средств были фартук и респиратор. Работали лопатами. Вечером – баня. Что делали? Мыли окна домов, помогали на АЭС. Спали в резиновых палатках, ели местную еду. К тому времени мы уже все понимали. Но выбора не было, надеялись на лучшее.

В Чернобыле Виктор Зубов пробыл шесть месяцев. Дома врач понял, что теперь он, молодой мужчина, стал постоянным клиентом поликлиники и обладателем букета болезней. Диагнозы перечислять устанешь.

На момент нашего интервью (напомню, было это 11 лет назад) Виктор жил на лекарствах. Но держался молодцом — играл на баяне «битлов», гулял с внуками, что-то мастерил по дому. Старался жить, так, чтобы не было мучительно больно.

Заметили ош Ы бку Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

Чернобыль: 9 жутких историй из радиоактивной зоны

В ночь на 26 апреля 1986 года произошел взрыв на Чернобыльской АЭС, радиоактивное облако накрыло десятки стран — ветер разнес его на огромную территорию. Приблизительное число жертв достигает четырех тысяч человек. Это не только ликвидаторы катастрофы, но и те, кто погиб от облучения.

После трагедии прошло уже больше 30 лет, но события тех дней до сих пор ужасают. Мы собрали девять историй, каждая из которых могла бы стать сюжетом для фильма. Увы, все это случилось на самом деле.

Ядерный загар

Одна из страшных примет того времени — люди с «ядерным загаром». Те, кому не повезло схватить большую дозу радиации, удивлялись, почему кожа вдруг стала бурого цвета, даже под одеждой. Тело уже было повреждено интенсивным излучением. Не все догадывались об опасности: в день аварии многие и вовсе специально загорали на крышах и на речке возле АЭС, а солнце усиливало действие радиации.

Из рассказа очевидца: «Сосед наш, Метелев, часов в одиннадцать полез на крышу и лег там в плавках загорать. Потом один раз спускался попить, говорит загар сегодня отлично пристает! И бодрит очень, будто пропустил сто грамм. К тому же с крыши прекрасно видно, как там реактор горит… А в воздухе в это время было уже до тысячи миллибэр в час. И плутоний, и цезий, и стронций. А уж йода-131! Но мы-то этого не знали тогда! К вечеру у соседа, что загорал на крыше, началась сильная рвота, и его увезли в медсанчасть, потом дальше — в Киев. И все равно никто не заволновался: наверное, перегрелся мужик. Бывает…»

Врачи, которые принимали первых облученных, именно по «ядерному загару» определяли наиболее пострадавших.

Невидимая смерть

Авария на ЧАЭС застала всех врасплох. Никто не знал толком, как реагировать на бедствие подобного масштаба. Власти не только скрывали полную информацию, но и сами оказались не способны быстро и адекватно оценить обстановку. В стране не существовало системы, которая отслеживала бы в реальном времени информацию о радиационном фоне на обширных территориях.

Поэтому в первые дни после аварии люди, уже находящиеся в зоне поражения, еще не знали об опасности.

Из рассказа очевидца: «26 апреля в Припяти был день как день. Я проснулся рано: на полу теплые солнечные зайчики, в окнах синее небо. На душе хорошо! Вышел на балкон покурить. На улице уже полно ребят, малыши играют в песке, старшие гоняют на велосипедах. К обеду настроение стало и вовсе веселым. И воздух стал ощущаться острее. Металл — не металл в воздухе… что-то кисленькое, как будто батарейку от будильника за щекой держишь».

Из рассказа очевидца: «Группа соседских мальчишек поехала на велосипедах на мост, откуда хорошо был виден аварийный блок: хотели посмотреть, что там горит на станции. У всех этих ребятишек потом была тяжелая лучевая болезнь».

Первое краткое официальное сообщение о ЧП было передано 28 апреля. Как потом объяснял Михаил Горбачёв, праздничные первомайские демонстрации в Киеве и других городах решили не отменять из-за того, что руководство страны не обладало «полной картиной случившегося» и опасалось паники. Люди с шариками и гвоздиками гуляли под радиоактивным дождем. Только 14 мая страна узнала об истинных масштабах катастрофы.

Гибель первых пожарных

О серьезности ЧП на четвертом энергоблоке не знали и пожарные, которые первыми прибыли на вызов. Они понятия не имели, что дым, поднимающийся над горящим реактором, чрезвычайно опасен.

Они шли на смерть, не понимая этого. Мощность излучения от обломков из активной зоны была около 1000 рентген в час при смертельной дозе в 50. Плохо пожарным стало почти сразу, но они списывали это на дым и высокую температуру, о радиации никто не думал. Но потом они стали терять сознание.

Когда в медсанчасть Припяти доставили первую группу пострадавших, у них был очень сильный «ядерный загар», отеки и ожоги, рвота, слабость. Почти все первые ликвидаторы погибли. Хоронить героев пришлось в запаянных гробах под бетонными плитами — настолько радиоактивны были их тела.

Заглянуть в жерло реактора

Сразу после взрыва работники АЭС еще не понимали, что именно произошло. Необходимо было найти место ЧП и оценить разрушения. В реакторный зал отправили двух инженеров. Не подозревая об опасности, они подошли к месту взрыва и увидели, как из жерла разрушенного реактора бьет красный и голубой огонь. На людях не было ни респираторов, ни защитной одежды, но они бы и не помогли — излучение достигало 30 тысяч рентген в час. От него жгло веки, горло, перехватывало дыхание.

Через несколько минут они вернулись в зал управления, но были уже загорелые, словно месяц жарились на пляже. Оба вскоре умерли в больнице. Но их рассказу о том, что реактора больше нет, сначала не поверили. И лишь потом стало ясно, что реактор бесполезно охлаждать — надо тушить то, что от него осталось.

Убрать графит за 40 секунд

Когда взорвался четвертый энергоблок, куски ядерного топлива и графита из реактора разбросало по округе. Часть упала на крышу машинного зала, на третий энергоблок. У этих обломков был запредельный уровень радиации. В некоторых местах можно было работать не более 40 секунд — иначе смерть. Техника не выдерживала такого излучения и выходила из строя. А люди, сменяя друг друга, лопатами счищали с крыши графит.

Из рассказа очевидца: «Нам открылся вид на 4-й энергоблок сверху. Зрелище было невероятное! Поймите, энергоблок парил! Это выглядело так, будто весь воздух над ним дрожал. И запах такой был… Как озоном пахло. Как будто в медкабинете после кварцевания. Это необъяснимо».

Трое героев спасли мир

Через несколько дней после взрыва выяснилось, что активная зона разрушенного реактора все еще плавится и медленно прожигает бетонную плиту. А под ней находится огромный резервуар с водой. Если бы поток расплавленного металла соприкоснулся с ней, произошел бы гигантский радиоактивный взрыв — в воздух должны были попасть десятки тонн ядерного топлива. Последствия трудно вообразить, но специалисты считают, что заражена была бы большая часть Европы, вымерли бы целые города.

Любой ценой нужно было добраться до запорных клапанов и открыть их. Вызвались три водолаза: Алексей Ананенко, Валерий Беспалов и Борис Баранов. Они знали, что это, скорее всего, будет стоить им жизни, но все равно отправились к реактору — по колено в радиоактивной воде — и осушили бассейн. Все, о чем они попросили перед тем как уйти на смерть, — это позаботиться о семьях после их гибели.

Но героям удалось выжить! Они захватили с собой шесть дозиметров и постоянно сверяли показания — так они сумели обойти самые опасные участки, никто не получил смертельной дозы.

«Ангелы Чернобыля»

Одна из самых сложных миссий на ЧАЭС досталась летчикам. Они должны были потушить раскаленные графитовые стержни внутри реактора. Вертолеты совершили сотни полетов над активной зоной и сбросили тысячи мешков свинца, песка, глины, доломита и бора. Летчики зависали над реактором на высоте всего 200 метров. А снизу бил жар и поднимался конус радиоактивного дыма.

При этом ни у вертолетов, ни у людей внутри не было должной защиты и приспособлений для сброса груза. Защищались как могли — в салоне выстилали свинцом пол, оборачивали им сиденья. Многих летчиков рвало уже после двух-трех вылетов, мучил кашель, а во рту чувствовался вкус ржавого железа.

Из рассказа очевидца: «У многих кожа приобретала нездоровый загар — это были первые признаки лучевой болезни. Про себя могу сказать одно: я ничего не ощущал, только очень большую усталость. Мне все время хотелось спать».

Из рассказа очевидца: «Я все время подчеркиваю, что это не было приказом. Но и добровольным решением это назвать сложно. В Чернигове нас построили и рассказали, что произошла авария на Чернобыльской АЭС, что ветер идет на Киев, а там — старики и дети. И предложили тем, кто не желает участвовать в спасательной операции, выйти из строя. Для боевых офицеров это запрещенный прием. Конечно, никто не вышел».

Читать еще:  Открытки с пасхой бесплатные

Летчиков, которые гасили реактор, прозвали «ангелами Чернобыля». Им удалось подавить главный очаг радиационного заражения. После ликвидация пожара в реакторе уже можно было приступить к работам на земле.

Кладбище фонящей техники

В Чернобыль везли много техники — она очень быстро набирала радиацию и выходила из строя. Работать на такой было нельзя. Брошенные машины собирали в специальных отстойниках. Некоторые образцы «светились» на запредельном уровне — например, немецкий радиоуправляемый кран, которым собирали с реактора «фильтры-промокашки». И те самые вертолеты, что зависали над аварийным реактором, поглощая смертельные дозы радиации. А также облученные автобусы, грузовики, пожарные машины, скорые, БТРы, экскаваторы — их оставили ржаветь на кладбищах мертвой техники.

Неизвестно, что собирались с ней сделать позже, но до машин добрались мародеры. Они растащили сначала двигатели, а затем фурнитуру и корпуса. Запчасти продавали потом на авторынках. Многое ушло на металлолом. Эти свалки поражали своими размерами, но со временем почти вся фонящая техника «испарилась» — смертоносное излучение никого не остановило.

Рыжий лес

Одно из самых загадочных и страшных мест зоны — Рыжий лес. Когда-то он был обычным сосновым, разделял атомную станцию и город Припять. По нему ходили туристы, местные жители собирали грибы и ягоды. В ночь аварии этот лес первым принял на себя радиоактивный удар — его накрыло облако из разрушенного реактора. Ветер дул в сторону Припяти, и если бы не этот живой заслон, город получил бы страшную дозу облучения.

Десятки гектаров леса как губка вобрали в себя радиоактивную пыль: у сосен более плотная крона, чем у лиственных деревьев, и они сработали как фильтр. Уровень радиации был просто чудовищным — 5000–10000 рад. От такого смертоносного излучения хвоя и ветки приобрели ржаво-рыжий оттенок. Так лес и получил свое прозвище. Ходили слухи, что по ночам радиоактивные деревья Рыжего леса светились, но достоверных сведений на этот счет нет.

Из рассказа очевидца: «У меня кроссовки были „Адидас“, в Твери сделанные. Я в них в футбол играл. Так я в этих тапочках через „рыжий лес“ ходил в промзону станции, чтобы сократить путь. После Чернобыля еще год в них мяч гонял, а потом академик знакомый попросил кроссовки померить на предмет радиации. И не вернул… Их забетонировали».

Рыжий лес решено было уничтожить — он был слишком опасен. Ведь мертвые сухие деревья могли вспыхнуть в любой момент — и радиация снова оказалась бы в воздухе. Деревья спилили и захоронили в грунте. Позже на этом месте высадили новые сосны, но прижились не все — уровень радиации здесь все еще слишком высок.

Находиться на этой территории запрещено — опасно для жизни.

«Никто не знал, как и чем нас лечить» — воспоминания чернобыльца

12:15, 25 марта 2016г, Общество 4933

Фото Сергей БАШЛЫЧЕВ

Через месяц, 26 апреля, мы отметим День памяти погибших в радиационных авариях и катастрофах.

Две статистики

30 лет назад авария на Чернобыльской АЭС не оставила следа от бравады и безмятежности жителей СССР по поводу прирученного атома. МАГАТЭ классифицировало ее 7-м, самым высоким уровнем опасности и назвало крупнейшей из техногенных катастроф. На ликвидации ее последствий побывали 2800 жителей Алтайского края.

Пока удавалось замалчивать масштабы трагедии, власти страны это делали. Не сразу мы узнали, что радиоактивное облако 2,5 раза обогнуло планету. В неведении, что на них выпало 90% загрязняющих веществ, 1 Мая вышли на демонстрацию жители Украины и Белоруссии. На страшном снимке от 28 апреля 1986 года, опубликованном СМИ мира, малыши в футболках и шортиках стоят рядом с солдатами в костюмах ОЗК. Бодренькое сообщение ТАСС об «уровне радиации, не превышающем нормы, определенные Минздравом СССР и МАГАТЭ», мы услышали лишь спустя 10 дней после аварии. Смысл ЧП дошел до страны с первыми смертями от острой лучевой болезни 28 героев пожарно-спасательного отряда ЧАЭС. «Звезда Полынь пала на треть вод, и стала треть вод горька». Почему это апокалиптическое откровение сбылось, точно неизвестно и теперь. За 30 лет версий озвучено много, от дефектов реактора и нарушения правил эксплуатации до диверсии Запада.

Что такое радиация, на себе ощутили 2800 жителей Алтайского края, работавших на восстановлении Чернобыльской АЭС, 764 из которых, увы, уже ушли из жизни. Впрочем, в те годы сама тема была запретной. Чтобы отстаивать элементарные права на жизнь и здоровье, ликвидаторы создали региональную общественную организацию инвалидов «Семипалатинск – Чернобыль», ныне возглавляемую Сергеем Корсаковым.

В начале мая 1986 года выпускник барнаульского политеха 25-летний инженер-энергетик завода техуглерода с делегацией комсомольцев-активистов отправился по турпутевке в Венгрию и Югославию.

– Краем уха мы уже слышали, что где-то что-то рвануло, – вспоминает Сергей, – но нам сказали, что авария небольшая. 6 мая, проезжая Киев, мы увидели вокзал, битком набитый людьми. Нас даже из вагонов не выпустили. А на границе венгерские пограничники стали проверять наш автобус на радиоактивное заражение… Тогда стало понятно, что дело серьезное.

В октябре 86-го лейтенанта запаса Сергея Корсакова призвали на военную службу в зону аварии. Это была уже не первая командировка ликвидаторов с Алтая на ЧАЭС, где с начала мая работал и полк химзащиты, что стоял под Барнаулом. Сергею повезло работать рядом с профи – атомщиками из управления строительства-605 Минсредмаша, ныне – Атомпрома, знавших о радиации больше остальных. Новичков предупредили сразу: приборы есть, но регистрируют они лишь 30% облучения. А потому доза, показанная карандашом-дозиметром, могла отличаться от реально набранной в разы. Официальным потолком считалась нагрузка в 25 рентген. Набравшего «норму» меняли другим ликвидатором.

– Мы обслуживали подстанцию, питавшую строительство саркофага. Из проема подвала аварийного энергоблока бил луч мощностью 70 рентген в час, – рассказывает Сергей Геннадьевич. – Держаться подальше от него по совету дозиметристов не получалось. Мы были рядом, резали трубы активного контура, чтобы физики могли установить в разрез датчики. Прибор, выставленный на 200 рентген, зашкаливало. Тройную суточную дозу запросто хватали за день. По справке, я свою норму набрал за 2,5 месяца работы. Сколько было на самом деле? Кто теперь знает.

Стоил ли имидж страны, о котором в условиях строгой секретности пеклись ее правители, тысяч жизней? Ведь самые везучие из ликвидаторов «всего лишь» потеряли здоровье. Сергей передал рассказ полковника запаса, специалиста радиационной безопасности одного из оборонных предприятий Белоруссии. 27 апреля во всех цехах пищали датчики радиации. Он набрал штаб, доложил. Ответ: «Откроешь рот – положишь на стол партбилет».

Замуровать беду

Новички, приехавшие возводить саркофаг, осваивали особые правила жизни – от работы до быта. Осенью 1986 года яблони Припяти ломились от урожая огромных яблок, никому не нужных. Есть их было нельзя. В бетон, которым заливали «скелет» саркофага, добавляли пластификатор, чтобы он твердел не сразу, а успевал герметизировать внутренние полости. У вновь прибывших в зону бравада улетучивалась вмиг. Доходило сразу, ясно и страшно: все, что может человек, – это попытаться обезопасить себя, замуровать в бетоне беду, которую сам же и сотворил. Снимая зараженную почву, дезактивируя населенные пункты, ликвидаторы с безнадегой наблюдали, как старики отказываются покидать свои дома. Корсаков вспоминает деда, ходившего обедать в столовую стройуправления. Кормили его с уговорами: «Уезжал бы ты отсюда», а тот благодарил и топал домой. Впрочем, возвращались и те, кого было эвакуировали. Факт, подтвержденный коллегами Сергея: жители зараженных сел, расквартированные на Западную Украину, вернулись, едва уехав в мае 1986-го. Им просто не открыли двери по указанным адресам.

Активисты АРОО «Семипалатинск – Чернобыль», рассказывая свои истории, подписываются под словами председателя. До 1991 года по негласному указу Минздрава врачи не писали диагнозов, связанных с воздействием радиации. Лишь спустя 5 лет после аварии был принят ФЗ «О социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации…». Барнаульские доктора, написав в медкарте Сергея Корсакова «стертая форма хронической лучевой болезни», направили его на обследование в Киев во Всесоюзный центр радиационной медицины. Там на историях болезней ликвидаторов ученые защищали докторские и кандидатские, а параллельно изучали взаимосвязь болезней с радиацией. Так получилось, что на живых людях. Увы, врачам больше негде взять опыт лечения таких техногенных недугов. Эта история началась с «чернобыльцев». В 1994 году в нашем крае был создан экспертный совет, устанавливавший причинно-следственные связи радиации с заболеваемостью. Но чем больше времени уходит, тем труднее это сделать. У ликвидаторов диагностируют множество болезней, но поди теперь разберись, где последствия, где возраст.

– Мы оказались в промежутке между острой лучевой болезнью и стертой ее формой, – констатирует Сергей Геннадьевич. – На момент аварии медицина не была готовой. Радиацию ведь не видно и не слышно. Многие, вернувшись с ЧАЭС, не сразу ощутили последствия и даже бравировали: мол, настоящего сибиряка радиация не возьмет. Но проблемы начались у всех. Хорошо, что совершенствуются диагностика и подходы к лечению. Мы живы, слава богу, создали семьи, вырастили детей.

Только ли о медицинской готовности к катастрофам надо говорить? Сергей привел сюжет старого учебного фильма «Гражданская оборона в СССР». В район аварии под Новосибирском направили группу дозиметристов. Это была легенда учений. Группа, которую снимали на камеру, не знала, что тревога учебная. Из автобуса, подъехавшего к площадке, долго никто не выходил. Через 20 минут появился не то смельчак, не то бедолага, которого просто выпихнули первым. Так действовали профессионалы. А в пекло 30 лет назад попали неподготовленные люди. Отменяет ли страх мужество? Однозначно, нет. Ликвидаторы жили на грани чувства большой страны за собой и желания скорее покинуть радиационный ад. Иные осознанно лезли на рожон, стремясь быстрее набрать максимум дозы и уехать домой…

Воспоминания

Из книги «Чернобыль – место подвига».

Виктор Пешков: «Вредная доза облучения? Это странное словосочетание. Японцы, например, считают, что даже 1 элементарная частица может привести к необратимым изменениям в организме. Мы с трудом миримся с 5 рентгенами в год при прохождении флюорографии. Я за три месяца получил 25 рентген. Это то, что мне в книжку записали. «Лишки», как все потом узнали, просто не регистрировались. Математика проста. Работаешь восемь часов с фоном в полтора рентгена. Если перемножить, получается уже 12. И это за один день. И только от фона. А сколько за месяц? И от других излучений?»

Геннадий Галкин: «Дезактивация – сказано громко. Из автомобильно-разливочных станций с водой и порошком типа стирального, впитывающего радиоактивную пыль, мы промывали здания, автострады, асфальт. Снимали верхний слой земли, захоранивали его… А через два часа ветер нагонял новое облако пыли, которое опять заражало улицы. Все нужно было делать заново. И так изо дня в день».

Сергей Речкин: «В деревнях и Припяти было жутковато. В закрытых квартирах умирали с голоду брошенные собаки и кошки. Ведь, покидая свои дома, люди верили, что через два-три дня вернутся обратно. И еще в Припяти стоял ужасный запах гнилого мяса – авария произошла накануне майских праздников, поэтому в ресторанах, столовых и магазинах по полной программе запаслись мясными продуктами».

Александр Функ: «Врачи не знали, что с нами делать, как и чем лечить, ведь официально пострадавших от радиации в СССР не было. За годы многое изменилось, от засекречивания проблемы до ее открытого обсуждения. Меняется и отношение властей, мы прошли путь от полного отрицания воздействия радиации на человека и принципа «мы вас туда не посылали» до признания подвига «чернобыльцев».

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector