Воспоминания о форстцине

Воспоминания о Ельцине

  • Снова и снова я вижу на ТВ-экранах горькое прощание Бориса Николаевича. Да, не сбылись мечты. Но ведь это и невозможно, как он сам сказал: одним рывком, одним махом… перепрыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое.

    Снова и снова я вижу на ТВ-экранах горькое прощание Бориса Николаевича. Да, не сбылись мечты. Но ведь это и невозможно, как он сам сказал: одним рывком, одним махом… перепрыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее. Все оказалось сложнее: нужно было не только спасать людей от голода, но и перевернуть, изменить их мышление. Изжить многолетний страх.

    Но ведь сделано так много! И очень многое уже необратимо! Даже страх начинает отступать.

    Я могу, как и очень многие граждане, перечислять заслуги Бориса Николаевича
    Но вот несколько личных моментов.
    Я была счастлива, из глаз текли слезы, когда 20 августа я увидела спускающийся советский флаг. Думала ли я, что доживу до этого? Да, это заслуга Бориса Николаевича Кончилась советская власть…

    А потом убрали с площади фигуру Дзержинского. Надеялись ли многие узники Гулага на это чудо.

    Удивительна самобытность личности Бориса Николаевича. Откуда только взялась эта смелость в принятии решений? Посягнуть на «самое святое», как раньше говорили — власть КПСС? Ввести презираемую прежде частную собственность!

    Он понял, почувствовал, что начинать надо с экономики и не побоялся опереться на молодых экономистов новой школы. Не побоялся непопулярных мер. Что это — интуиция: политик должен не только прислушиваться к мнению большинства (в основном консервативного), но чувствовать новое и вести за собой.

    Приняли Конституцию, в которой впервые в нашей истории провозглашены уважение к правам человека, свобода слова, печати.

    А сколько людей поплатилось своей свободой только за то что пытались свободно выражать свои мысли, читали не то, что позволено…

    Отныне же каждый человек может читать, что хочет. Отменили цензуру, и какой огромный поток ранее недозволенных книг хлынул на полки книжных магазинов… А ведь за чтение многих из них мой муж получил 5 лет тюрьмы! И сколько их было — зеков, осужденных только за книги, за выражение своего мнения…

    Можно стало ездить в любые страны. А ведь еще недавно евреи добивались выезда в Израиль голодовками на Телеграфе!

    И стало возможным возвращаться в Россию, домой.

    И наша семья — политэмигрантов, выброшенная из России, смогла, наконец, вернуться на родину после 15 лет изгнания.

    И мой муж страстно включился в процесс построения новой России: участвовал в создании Конституции, был членом Общественной палаты при Президенте Ельцине. Работал зам гл. ред. в журнале «Новое время». Поддерживал все начинания Бориса Николаевича. Но с начала войны в Чечне его отношение к политике Ельцина резко изменилось. В знак протеста он вышел из Общественной палаты. Написал огромное количество статей с очень жесткой критикой власти и самого Бориса Николаевича.

    И вот последнее.
    Борис Николаевич был не только умным политиком, но и очень теплым отзывчивым человеком. Признание ошибок, раскаяние так часто в его поступках…

    Вспомните, как он сказал на митинге 21 августа: Простите, что я не смог спасти ваших сыновей.

    Когда в 1996 погиб мой муж, Борис Николаевич прислал свое соболезнование и дал оценку работы моего мужа. Ельцин мог бы ограничиться вежливыми словами: ведь критика Кронида было такой суровой… Я была не только тронута вниманием Бориса Николаевича, но и поражена мужественности этой оценки. И я думаю, что эта оценка относится не только к работе моего мужа, но и работе всех честных журналистов. Поэтому и привожу цитату.

    Вот что отметил в своем некрологе Борис Николаевич: «Возрождение свободной и гордой России было делом его (К.Л.)жизни, и потому он не мог спокойно смотреть на ошибки, неизбежно допускаемые властью на этом тернистом пути. Но если власть демократическая, она должна не только уметь выслушивать упреки, но и исправлять ошибки.
    А без таких людей, как К.Л., исправление ошибок, движение по пути к свободе будет невозможным…

    Наверное, никогда общество в целом не сможет достичь абсолютных нравственных вершин. Но не видя их, не слыша тревожного набата, оно вообще утеряет всякие ориентиры и будет морально деградировать».

    Вот так относился 1-й президент России к журналистам! А теперь.

    И снова цитата оттуда же: «Он из тех, для кого слово «служение» носило самый высокий смысл. Тот смысл, который вкладывали в это слово наиболее честные и порядочные люди в России.

    Я думаю, что эти слова относятся в большой степени и к самому Борису Николаевичу.

    И с такой болью звучали его последние слова: «Берегите Россию».

    Галина Салова (Любарская)

    На всю оставшуюся жизнь

    О Ельцине будут говорить теперь не одну неделю. И будут говорить разное. Грязью польют свежую могилу – это непременно. Такие времена. Напишут и скажут много хорошего. И талантливо скажут. Но, как всякий великий человек, Борис Ельцин для каждого свой. Именно про своего я хотела бы рассказать. Может быть путано, но по-другому сегодня не получится – плачу…

    Пожалуй, мой личный Ельцин начался 19 августа 2001 года. Когда было страшно, как никогда в жизни и совершенно непонятно, что делать и куда бежать. Горбачев то ли жив, то ли убит, но явно заперт, по телевизору «Лебединое озеро», над «озером» заря реставрации негодяйской власти. Причем в худшем варианте, поскольку на улицах танки…

    После нескольких часов растерянности в Москве появляются листовки за подписью Ельцина, призрак надежды. Ельцин не сдался, он в Белом Доме, надо идти туда. Эти листовки и еще «Эхо Москвы» — слабый пульс смертельно больного города. Потом ночь на Краснопресненской набережной, костры, ожидание штурма, и все-таки было ясно, что Ельцина они скорее убьют, чем уговорят. Я потом слышала разное про заговоры и участие в них Ельцина, но причина подобной клеветы одна – продажным тварям трудно поверить в чье-то бескорыстие. Особенно в бескорыстие человека больших возможностей. Но уж придется поверить мне на слово – такая тогда была эпоха. Тогда даже журналисты и телеведущие не продавались…

    Когда миновала беда и наладилась погода – все три дня путча лил дождь – я прекрасно помню это ощущение солнца в душе. Мы стояли с моим тогдашним мужем на тогдашней улице Герцена возле Дома Литераторов, и я сказала ему практически как Герцен Огареву на Воробьевых горах: «Знаешь, Леня, я предвижу, что Борис Ельцин может еще многое сделать в жизни и многие от него еще отступятся, но я тебе сейчас клянусь, за то, что он сделал в эти три дня, я всю оставшуюся жизнь буду на его стороне».
    Отступились и правда, многие. Но об этом ниже. Мне сдержать свою клятву было легко. Он ошибался, как всякий живой человек, но никогда не подличал. Он всегда стремился к лучшему для России, даже когда нащупывал неверный путь. Он был гуманен с врагами и никогда не обращал внимание на ругань в прессе. Ха, воображаю, что бы сейчас сделал Путин с заговорщиками против его персоны, если он так прессует мирных демонстрантов. Заговорщик Руцкой сидел недолго, куда ему до Ходорковского. Про то, что Путин сделал с прессой, лучше помолчу. Собственная задница еще хорошо помнит.

    Самая главная реальная ошибка Бориса Николаевича это, конечно, преемник. Но кто мог знать, что в недрах питерской власти засел сущий Штирлиц? Пусть Ельцин его нам дал, хотя Ельцин ли? Но прогнулись под него мы сами… Некоторые страдая, большинство получая удовольствие. Некоторые дети так привыкли в порке, что искренне считают ее витамином хорошего поведения.

    Что касается разного рода перевертышей, то вот один памятный. Борис Николаевич ушел сам, за власть не уцепился (а зря), его прощальную речь опубликовали все газеты. В том числе и та, в которой я работала. Текст, как сейчас помню, ухватил один газетный начальник, стал с ним бегать по коридору и кричать: «Запомните! Вырежьте! Сохраните! Это речь великого человека!» Чуть не рыдал от прилива чувств. Переродился быстро. Сейчас занимает немалый пост во власти. Несет годы демократии и Ельцина, в частности, последними словами… Впрочем, если власть вдруг переменится, уверена, быстро переродится обратно. Бывают такие души, как в рекламе – разумное сочетание цены и качества.

    Ельцин умер в те дни, когда жестокое публичное избиение инакомыслящих положило окончательный конец его великой для России эпохи большого шанса. Не хочется верить, что шанс последний, и хочется надеяться, что нынешняя темнота лишь подтверждение правила, что перед рассветом ночь темней всего. Но, кому это важно, давайте помнить. Мы жили рядом с человеком, о котором стоит рассказать детям, внукам и правнукам. Чтобы тоже помнили.

    Читать еще:  Ближайшая поминальная суббота в 2018 году

    Борис Николаевич Ельцин многим, в том числе и мне, сделал бесценный подарок – понимание высокой цены свободы. А у этого дара есть одна удивительная особенность. Однажды искренне принятый, он остается с человеком навсегда. Спасибо, Борис Николаевич! Спасибо… Как жаль…

    Чудотворец XX века. Воспоминания о старце Порфирии

    Не так давно, 27 ноября 2013 года, Священный Синод Константинопольского Патриархата канонизировал знаменитого греческого старца Порфирия Кавсокаливита . Портал Православие.Ru попросил Павле Рака , известного духовного писателя, автора книги «Приближения к Афону», поделиться своими воспоминаниями о старце, которого Павле и его семья знали лично.

    Жития святых не слишком заботятся об описании места жительства святого, а если уж и описывают его, то обычно речь идет о «пустыне, в которой цветут душистые цветы святости», что, конечно, является «местом жительства» в весьма условном смысле слова. Условности таких описаний благоговейный читатель воспринимает не задумываясь, и глазом не моргнув. Осведомленный в церковной литературе человек знает, что они представляют собой неотъемлемые черты жанра, а неофит, каким я был тем давним летом, более 30-ти лет назад, уверен, что все так и должно быть: что святые подвижники живут или в недоступных пещерах, или за крепкими стенами древних монастырей.

    Где-то в начале 80-х мы решили посетить одного из известнейших старцев Греции. Каково же было мое изумление, когда мы застали его в скромном кемпинг-домике на колесах. Недалеко от Афин (30-40 километров) старец строил новый монастырь, но пока там были одни фундаменты и невысокие бетонные стены, так что он жил почти как тысячи и тысячи туристов возле греческих пляжей. В тесном помещении, где он нас принял, 5 человек (включая его самого) разместились на двух узких кроватях, и никому не было тесно.

    Домик стоял в маслинной роще, из которой раздавался знакомый неумолкающий стрекот цикад. Жара. Но все это могу вспомнить лишь напрягаясь, ведь все это было привычно, а на самом деле ощущение происходящего было совсем иным: и воздух в крошечном помещении, и беседы, а прежде всего доброе, ласковое лицо старца были освежающими, как утренняя прохлада.

    Недавно, когда Константинопольский Патриархат канонизовал старца Порфирия , я слушал радиопередачу, в которой люди, близкие старцу, делились своими воспоминаниями о нем. Среди них были и сегодняшние пенсионеры, а тогда известный всей Греции судья (если не ошибаюсь, Верховного суда) Арванитис и профессор медицинского факультета Пиперакис. Там, на строительстве монастыря, они были в другой роли: возили тачки с бетоном. Но в каком-то смысле их роль не очень изменилась. Они были и остались скромными служителями чего-то такого, что абсолютно превосходит их воображение. В передаче они говорили о том, что были свидетелями явлений, для объяснения которых им не хватает богословских знаний и духовного опыта. И это только малая часть того, что они слышали своими ушами и видели своими глазами. Но я, рассказывая о старце, не ограничусь лишь тем, что сам видел и слышал, ведь недостоин я был видеть и слышать многого. Я расскажу и том, что знаю от прямых свидетелей чудесных событий, связанных со старцем, поскольку у меня нет причин сомневаться в трезвости свидетельств этих людей.

    Начну с истории, которую рассказал врач Пиперакис, когда я был в его афинской квартире, день или два спустя после посещения старца. Пиперакис говорил о своей матери: что и как там было, я точно не помню, но она была серьезно больна. Поскольку она была матерью профессора медицинского факультета, ее лечили, конечно, с особым вниманием. Однажды среди ночи у Пиперакиса звонил телефон. Звонили из больницы. Сочувственный голос попытался облегчить скорбь и смягчить горе: несмотря на все усилия врачей, мама Пиперакиса неожиданно умерла. Конечно, сын сразу же поехал в больницу. Но у ворот больницы его встретил старец Порфирий. Обнял его и сказал: «Йорго, все будет хорошо, все будет хорошо!» Пиперакис подумал, что старец просто утешает его. Потом они оба поднялись в палату. А там в полном недоумении вокруг постели больной уже стояли врачи и медсестры, а умершая полчаса назад разговаривала с ними. Конечно, это была невероятная радость, не нужно было извиняться, что сына подняли с постели среди ночи. Это уже не имело значения. Все было хорошо. Но когда среди общей радости Пиперакис повернулся к старцу, того в палате уже не было…

    Позже старец, как-бы оправдываясь, объяснил, что больной рано было умирать, ей нужно было еще несколько лет жизни для покаяния. Которое и произошло.

    Другой рассказ принадлежит монахине Благовещенского монастыря на Патмосе. На этом острове старец Порфирий ни разу в своей жизни не был. Но он был знаком и молитвенно связан с основателем монастыря, отцом Амфилохием. Связь эту монахини обители сохраняли и после смерти своего старца. Однажды у них случилась большая беда (кто знает, какую ценность представляет вода на сухих маленьких южных островах, тот поймет): иссяк их единственный колодец. Монахини в письме обратились к старцу Порфирию с просьбой о молитве. Он ответил, что колодец действительно иссяк, воды там не будет больше никогда, но если от колодца повернуться лицом к морю, то с левой стороны, в 40-ка метрах, стоит смоковница. Надо копать около нее, но очень глубоко, там обязательно будет вода. И действительно, все получилось так, как сказал старец.

    Приведу и свидетельство одного афонского батюшки, сербского монаха. Он был представителем монастыря Хиландар при Киноте, правительстве Святой Горы. Территория монастыря Хиландар, с многочисленными скитами и кельями, располагается на севере и востоке Святой Горы, в Карее и ее окрестностях. В большинстве этих келий с середины XIX-го века жили русские монахи. К середине 60-х годов века XX-го многие из этих келий пустовали, а в остальных жили немощные, больные старички, согревавшие себя воспоминаниями о счастливых временах до революции, о неповторимом благоустройстве русского монастыря, его скитов и келий. Некоторые из них жили в крайней бедности, но некоторые время от времени вытаскивали откуда-то золотые царские рубли и на них покупали все необходимое. И вот однажды в беседе с этим батюшкой из Хиландара я сказал ему про наше посещение старца Порфирия. Батюшка оживился и рассказал мне такую историю. Это было в то время, когда старец еще жил на Афоне. В хиландарской келье на верхней Капсале (окрестность Кареи) умер старик, русский монах. Когда умирает последний житель какой-то кельи, она, со всем имуществом, возвращается монастырю. О монахе этом ходили слухи, что у него где-то запрятано золото. «А монастырь, как ты знаешь, всегда нуждается, – сказал батюшка, – особенно нуждался Хиландар, ведь на помощь тех, кто был тогда у власти в Греции, рассчитывать было нечего. Значит, хорошо было бы, если бы я нашел это золото». Но как в большой, полуразрушенной келье что-то найти? Обыскали все, что могли. И тогда этот батюшка обратился к старцу Порфирию за помощью, ведь не для себя старался, а для монастыря. Ответ старца был четким: надо искать в каменной кладке, где колодец. Там, где стена потолще, надо поднять каменную плиту, потом еще один камень, а за ним будет отверстие, в нем – клад. В других местах не ищите, больше ничего нет.

    А теперь несколько слов о том, что я своими ушами слышал от старца. Тогда, в этот знойной день в домике на колесах, он разъяснял, как относиться к рассказам о чудесах. Он говорил, что чудеса, прозорливость, излечения от болезней – не главное. Люди охают, ахают, а не понимают, что не в чудесах дело, хотя и чудеса иногда помогают. Главное наше дело – это спасение души. Если ее спасем, все остальное прибавится.

    Говорил тогда старец и о судьбах России. Со мной была моя жена, Татьяна Горичева, которая сильно скорбела. В 1980 году она была выдворена из России и думала, что уже никогда не увидит свою любимую Родину. Живя в Париже, я видел многих эмигрантов – и греков, и сербов, и венгров, и поляков, – и знаю, что русские сильнее всех мучаются ностальгией, чаще других впадают в отчаяние. Старец явно чувствовал наступающую тоску Татьяны, хотел ее утешить, но не праздным словом. Глядя на нее, старец заговорил о боли и страдании России. Но закончил он как-то весело: все это, сказал он, скоро кончится. Надо еще немного подождать, и ты увидишь свою Родину, все там изменится. Время этой власти прошло. Русские монахи, мученики, связали бесов и продолжают это делать. А ты, ты должна жить как в раю. (Должен сказать, что Татьяна тогда обрадовалась, но потом все-таки очень тосковала, ведь годы проходили, она уже не верила в перемены. Тогда почти никто не верил в возможность перемен, СССР казался таким прочным – «на века». Для нас, слабых, 3–4 года – это очень много, а для старца – ничего страшного, потерпеть можно. Но потом Татьяна вспомнила, что ей было сказано, да и до сего дня вспоминает.)

    Читать еще:  Блюда из вареных яиц

    В тот же день старец еще раз заговорил о своих дарах. Он говорил, что не видит в этом никакой своей заслуги – они есть дар Божий, и за то, как он использовал эти дары, он будет отвечать перед Господом. Еще старец говорил, что прозорливость не молитвою приобретается, это Бог действительно даром дает.

    Но молва о старце как чудотворце шла своим путем, независимо от его воли. Его почитали как святого уже при жизни, приближенность к нему считалась чем-то великим, признаком особой Божией милости (что, конечно, так и было, но не в том смысле, который мы, миряне, этому придаем). В Греции, всегда живущей бурными политическими страстями, кто-то придумал, что близость к старцу могла бы быть хорошим предвыборным аргументом для одной из двух главных партий, которые уже десятилетиями сменяются у власти. И стала партийная молодежь приходить в строящийся монастырь на воскресные Литургии. Старец быстро понял, чего хотят эти новые прихожане, и переставил начало Литургии с 7-ми часов на половину пятого утра. И в церквушке опять остались только свои люди.

    Но старец не был совсем чужд жизни в современном обществе, той жизни, в которой политика имеет важное место. В неделю канонизации старца по радио передавали и многочисленные аудиозаписи его проповедей. В условиях сегодняшнего страшнейшего финансового кризиса в Греции (да, в той или иной степени, и во всем мире), когда оказалось, что государство десятилетиями безудержно одалживало деньги у мировых ростовщиков, и теперь многие будущие поколения будут рабским трудом оплачивать одни годовые проценты, мне особо запомнилась проповедь об избалованности детей и ее последствиях для общества взрослых. Проповедь была пророческая. Не в том смысле, что старец предвидел будущие события, хотя и об этом можно было бы говорить. Пророческая она была тем, что гремела, что ее было страшно слушать, и что она требовала немедленной реакции. Широкое, светлое, ласковое лицо старца из моих воспоминаний никак не укладывалось в новый контекст. Он обличал, даже страшно обличал неразумных родителей, которые, без меры балуя своих детей, портят их личность, приучают их к жизни в ненужном и, главное, незаслуженном изобилии, или лелеют в детях желание такой жизни, несмотря на цену, которую за это платят другие. «Может ли избалованной человек быть хорошим христианином? – гремел старец. – Да где вы видели, чтобы эгоист был хорошим христианином? Может ли такой быть полезным в обществе, в Церкви? Как быть полезным, если постоянно тянешь одеяло на себя? Если не знаешь значение простых слов: достаточно, я доволен, больше не надо? Если все время кричишь: хочу, давай, давай сразу? Если, думая только о себе, не умеешь даже и простую благодарность выразить другому человеку?» Старец говорил о том, что любовь, в том числе любовь родительская, должна, прежде всего, быть обращена к душе любимого человека. Нельзя делать того, что приведет любимого к погибели. Любовь не должна воспитывать жадность, неспособность к жертвенности и самоотвержению. Любовь есть свобода давать и принимать. Любовь не имеет ничего общего с судорожным потребительством, которое делает нас рабами рекламы и искусственного желания. Кто не способен ограничить себя, успокоиться и довольствоваться тем, что есть, тот запросто станет и вором, и обманщиком, и коррупционером, лишь бы увеличить свое имущество. Своей жадностью он введет в беду многих. И будет жить как в судороге, все более и более порабощаясь собственными страстями. Старец говорил о том, что родители должны воспитывать своих детей свободными, любвеобильными, сострадательными, одним словом, христианами. Таким ангелы помогают, а рядом с избалованными детьми тоже стоят ангелы, но падшие.

    Кому были сказаны эти слова? Наверно всем, хотя, конечно, и конкретным прихожанам маленького монастырского храма. Кто слышал эти слова? Далеко не все. Последствия очевидны.

    Второй и последний раз я посетил старца 10 лет спустя в уже построенном монастыре. Была зима. Старец был очень болен, и его кончина была близка. Пока старец говорил с афонским настоятелем, я ждал в коридоре и тянул четки. Потом я зашел в его маленькую комнатку. Разговор со мной закончился быстро, весьма быстро. Стыдно воспоминать, но скажу. Старец, измученный болезнью, лежал в кровати. Он благословил меня, а потом несколько мгновений держал мою руку в своей руке и смотрел на меня с грустью. На мой сбивчивый рассказ он ответил, что я неспособен принять совет, что слушаться не буду. Что я уже заранее для себя все решил. И не за советом приехал к нему, а за подтверждением своего решения. Поэтому, сказал, иди, я тебе твоего решения не буду подтверждать, оно твое, пусть твоим и останется. Но помолюсь, чтобы ты жизнь свою совсем не испортил.

    Помолился и повернулся к стене. Тем наш разговор и кончился. Я еще некоторое время в смущении ждал, а потом поклонился и вышел. Да, я знал тогда, что неспособен поступить иначе, что я не готов к послушанию. Но до сих пор не знаю, испортил ли я свою жизнь окончательно, как опасался старец, или, по его молитве, нет. Мне еще предстоит ответить за все, что я сделал в своей жизни. Это зависит от меня. Хотя молитвы старца, и это я знаю, были и будут со мною.

    Воспоминания о Рерихах

    Воспоминания о Рерихах

    Зинаида Григорьевна решила вести дневник специально, чтобы запечатлеть для себя как можно больше интересных подробностей, связанных с ее сотрудничеством и общением с Рерихами. «Я хочу записывать все касающееся Рерихов, ибо думаю, что через несколько лет мне придется написать воспоминания о Николае Константиновиче и Елене Ивановне. Слишком великие и необыкновенные они люди, чтобы мир о них не знал, да и, кроме того, они — ученики М.М. и избраны Им для большой миссии в Америке, Индии и России, как мне сегодня говорила Е.И.[7]», — отметила она в своей самой первой записи 10 июля 1922 года, положившей начало ее дневнику. Правда, обстоятельства ее жизни сложились иначе; Зинаида Григорьевна оставила нам несколько замечательных статей о Рерихах, но подробных воспоминаний, основанных на своих дневниковых записях, написать не успела — помешала острая нехватка времени. Объем организационной, педагогической и культурно-просветительской деятельности Зинаиды Фосдик был настолько велик, а темп подчас так напряжен, что иногда она ложилась спать в половине третьего, а вставала в шесть часов утра. Но даже в такие дни, несмотря на страшное переутомление, а иногда и нездоровье, все же находила силы вести дневник, чтобы ничто важное не было забыто.

    Конечно, беглые дневниковые заметки делались ею вовсе не для последующей публикации этого дневника, а исключительно для себя, чтобы сохранить в памяти значимые для нее подробности жизни и деятельности ее любимых Учителей, а также ценные советы и пояснения по самым разным вопросам — от учения Агни-Йоги до решения сложных жизненных ситуаций, возникавших в ее работе, — которые они ей давали. В силу этого текст записей Зинаиды Григорьевны, как и практически любого другого дневника, не блещет совершенством литературного стиля. Но его внутреннее содержание дает нам интереснейший материал, позволяющий как бы живее и ближе — через призму личностного восприятия Зинаиды Григорьевны — взглянуть на жизнь и деятельность по-настоящему великихи ктомуже, вероятно, самых таинственных деятелей ушедшей эпохи — Елену и Николая Рерихов.

    Темы дневниковых записей 3. Фосдик различны: это и ее личные впечатления от общения с Рерихами, и ценные сведения об их творческой и культурно-просветительской деятельности и интересных фактах их биографии, касающихся в том числе и сотрудничества с Великими Учителями. Зинаида Григорьевна записывала также услышанные ею от Е.И. Рерих пояснения относительно некоторых философских вопросов Агни-Йоги. Не менее интересны и содержащиеся в дневнике З.Г Фосдик сведения об «Огненном опыте» Елены Ивановны. Все это делает дневниковые записи Зинаиды Григорьевны весьма ценным документом и для исследователей, и для поклонников творчества Рерихов. Стоит отметить и тот факт, что некоторые беседы с Е.И. Рерих, касающиеся вопросов эзотерических знаний, так и не были отражены в дневнике, дабы охранить сокровенное: «Много она мне говорила про М.М. и Его Указания ей, но я не должна об этом писать» (запись от 14.07.22).

    Читать еще:  Как поминают у мусульман

    Обращает на себя внимание отношение Зинаиды Фосдик к ее земным наставникам — она писала о них с такой теплотой, не скрывая своего восхищения не только старшими Рерихами — Николаем Константиновичем и Еленой Ивановной, — но и их сыновьями. Но высокие оценки не были следствием ее излишней эмоциональности или, тем более, каких-то проявлений лести — ведь свои записи она делала исключительно для себя и вряд ли могла предполагать, что их когда-либо опубликуют именно как дневник. Просто собственные богатые духовные накопления позволили ей почувствовать сердцем тот великий свет, который исходил от Рерихов. Именно это и рождало в ее душе тот восторг от общения с ними, который она не раз выражала в своих записях. Зинаида Григорьевна постоянно упоминала в своем дневнике о том счастье, которое давало ей общение с Рерихами. Каждая ее встреча, каждая беседа с ними воспринималась ею не иначе, как соприкосновение с живым светом, исходящим от этих великих душ. «Какое счастье быть рядом с ними! Н.К.[8] такой терпеливый, мудрый и добрый. Е.И. такая любящая, Юрий задумчивый, всегда готовый помочь» (запись от 01.08.26), — писала Зинаида Григорьевна в своем дневнике.

    Много строк ее дневника посвящены впечатлениям, полученным ею от общения с Н.К. Рерихом: «Незабвенные дни и вечера, с такой любовью он на нас глядит и окружает нас лучами своей ауры» (запись от 09.11.24.).

    «Мы счастливы, что Н.К. опять с нами, — чудесный свет идет от него» (запись от 22.11.24.).

    Столь же восторженно она отзывалась и о Е.И. Рерих. О своем общении с Еленой Ивановной она оставила немало интересных воспоминаний. Во время отдыха вместе с Рерихами на острове Монхиган в США она писала: «Е.И. — натура ищущая, стремящаяся с раннего детства к знанию духа. У нее сильный характер, ясный, глубокий ум. Она очаровательна в обращении, умеет всех приласкать, обнять, и вся она светится внутренней красотой. Кроме того, она обладает большой внешней красотой. Дивные карие глаза, ясный большой лоб, изумительные черные длинные брови, прелестный, неправильный, но тонкий нос, красивый тонкий рот, очаровательная улыбка с ямочками на щеках и удивительный цвет лица — румянец на слегка смуглом лице. Кожа на лице как персик, ни одной морщинки под глазами, у рта, а ей теперь сорок три года. Волосы черные с сильной проседью, она завивает их. Не имеет никаких фотографических карточек, — как мы ее все ни просили, не позволила себя снять… Всегда стремилась к познанию духа и много [книг] читала по философии и религии» (запись от 29.07.22.).

    Обладавшая богатой духовной интуицией, Зинаида почувствовала в Елене Ивановне то, что замечали далеко не все, а именно — космичность ее сознания, ее внутреннюю устремленность к духовным основам бытия, а не к ценностям материального мира, привлекающим большинство людей. «Какой дух! — писала Зинаида о Елене Ивановне. — Непоколебимо честный, прямой, все дающий, поясняющий всем основы Учения, но уже оторванный от Земли. Сознание ее уже в других мирах — это видно, когда она смотрит на вас, видя нечто другое, чувствуя нечто другое. Ибо ей тоскливо на Земле» (запись от 28.09.28).

    Очень теплые воспоминания Зинаида Григорьевна оставила и о сыновьях Рерихов, с которыми ей довелось немало общаться. Вот что она записывала о Юрии и Святославе Рерихах:

    «Простились с Юрием, который завтра уезжает в Верхнеудинск. Какая удивительная душа и блестящий ум!» (запись от 28.08.26).

    «Вечером у нас ужинал Светик[9] — добрейшая и нежная душа, умница, с тонким юмором, сильно [пошел] в отца» (запись от 28.10.24).

    О С. Н. Рерихе она также писала:

    « Он вообще удивителен, работает с утра до вечера, работал в Музее, развешивая, ко всем ласковый и всех и все любит — чудесная душа и огромный талант» (запись от 01.11.24);

    «Вечером пошла к Светику по его просьбе, поужинала с ним . Славный он, добрый, ласковый и такой проницательный и умный» (запись от 10.12.24).

    Данный текст является ознакомительным фрагментом.

    Рецензии на книгу « Когда с вами Бог. Воспоминания » Александра Голицына

    Потрясающая книга! Воспоминания человека, родившегося еще при «старом режиме», в зрелом уже возрасте пережившего ужасы революции, смену режима. Я читала эту книгу с комом в горле. Удивительно чистая вера и смирение. Советую прочитать всем! И конечно тем, кто интересуется историей того времени.

    Удивительные воспоминания книягини Александры Николаевны Голицыной (1864-1941) поражают практически всем: и доверительно-исповедальным тоном повествования (писались они для потомков, а обращалась книягиня непосредственно к своей дочери, в семье которой она и жила в эмиграции), и памятью на разные мелкие и не очень детали, хотя писались эти мемуары исключительно по памяти в 1930-е гг. и без каких-либо документов. Наконец, самое сильное впечатление – это уверенность автора, что всё бывшее с ней (особенно после 1917 г., когда некогда размеренная и вполне благополучная жизнь превратилась в ад) происходило не просто по воле Божьей, а под его непосредственным покровительством, и лучшей защитой самой княгини Голицыной и ее большой семьи от множества смертельных угроз была молитва.
    Воспоминания Голицыной — это не просто рассказ о жизни одной из аристократических русских семей в последней четверти 19 – первой четверти 20 в., это еще и повесть о противостоянии этой семьи безбожным и безжалостным правителям, силой и обманом подчинившим себе Россию, и победе — не бескровной, но духовной.
    Княгиня Александра Николаевна Голицына была родом из весьма знатной семьи, внесшей вклад в русскую историю. Урожденная княжна Мещерская, по отцу она была внучкой историка Карамзина, а по материнской линии — правнучкой канцлера Н. Панина. Выйдя в 1887 г. замуж за князя П.П. Голицына, егермейстера Императорского двора, члена Госсовета, она породнилась с еще более древним русским родом, и родила ему семерых детей.
    Ее супругу, скончавшемуся в 1914 г., не пришлось увидеть и испытать то, что выпало на долю его вдовы и детей. Александре Николаевна хватило сил перенести это и запечатлеть свои «хождения по мукам» для памяти. Но вначале она подробно и с любовью рассказывает о своем детстве, жизни в имении Мещерских в Дугино. Среди гостей ее родителей были Тютчев, Аксаков. Самарин, Катков, князь А.К. Толстой.
    Но главным делом ее жизни стала семья, воспитание детей. С детства все в доме говорили по-английски, даже многие вещи (мебель, одежда, игрушки) выписывались из Англии. Духовным стержнем этой семьи была крепкая вера, вооружавшая ответами на все вопросы и бывшая утешением от всех невзгод. Наверное, только вера и помогла выстоять и выжить самой княгине и ее детям «в Совдепии», как она назвала вторую главу своих воспоминаний о событиях 1917-22 гг.
    Записывала Александра Николаевна их спустя годы, пережив несколько неудачных попыток побега в Финляндию, аресты, тюрьмы, концлагеря, голод и болезни. В 1922 г. Голицыным удалось спастись из большевистского рая (кроме старшего сына, князя Сергея Павловича, расстрелянного в 1937 г.). Текст обрывается на 1923 г. небольшим рассказом о жизни в эмиграции (не очень интересным).
    Эти воспоминания хранились в семье ее дочери, Марии, умершей в конце 1970-х гг. Откуда рукопись попала в руки составителя этого издания, автора вступительной статьи, комментариев и именного указателя, А.К. Голицына, последний не говорит.
    С точки зрения оформления книга вызывает двойственные чувства. С одной стороны, твердый переплет, фото из домашнего альбома (не очень хорошего качества), мелкий шрифт, просвечивающая бумага. С другой стороны, введение и аннотированный именной указатель не вполне заменяют примечания, которые, хотя и представлены почти на каждой странице, но сводятся исключительно к переводу иностранных слов и выражений (не всегда, на мой взгляд, точно) и биографическим комментариям. Ни встречающиеся в тексте понятия, ни исторические события, описанные там, вообще никак не комментируются. В конце книги есть приложение с историей потомков княгини А.Н. Голицыной и следственным делом ее старшего сына.
    Отлично написанное, это повествование даст неповторимый материал всем интересующимся историей нашей страны в самый тяжелый период ее истории, посему всячески ее рекомендую.

    Ссылка на основную публикацию
    Adblock
    detector