Воспоминания о маме

Трогательные фразы о маме, которой нет в живых

Мы редко задумываемся о том, что иметь любящую маму – самая настоящая роскошь. Боль утраты после того, как дорогой сердцу человек уходит из жизни, просто не восполнить. В этот момент важно подобрать статус о маме, которой нет в живых.

Больше не вернуть

  1. Прости, что раньше у тебя болело сердце. Теперь навечно у меня болит душа.
  2. Пусть нас всех как можно дольше сопровождают объятья любимой мамы.
  3. Хорошо, когда мама – лучшая подруга. Но теперь, когда она ушла, мне больше не с кем и дружить.
  4. Говорят, что время лечит. Но не все случаи подвластны этому лекарству.
  5. Я не могу понять, что ты уходишь, я не могу принять, что ты уже не здесь.
  6. Мне больно, потому что больше не смогу почувствовать того уюта, который ты умела создавать.
  7. Даже если рая не существует, мамы всё равно превращаются в ангелов.
  8. Намного проще верить, что мы просто живём на расстоянии.
  9. А, знаешь, когда плохо, я по привычке всё ещё набираю твой номер телефона.
  10. Взгляни на меня, мам, последний раз взгляни. Не уходи, ты видишь, как я плачу!
  11. Ты – ангел, ты – сокровище, ты – сила. И ты не можешь так вот просто уходить…

Горе, которому не поможешь

Статусов про маму, которой нет в живых, не так уж много, и это не может не радовать. Однако в трудную минуту важно найти строки, которые помогут выразить всё то, что скопилось на душе.

  1. Моя любовь к тебе будет храниться в сердце вечно, и я верю, что будешь ты любить в ответ.
  2. Как много есть чего тебе сказать. Как громко тишина звенит в ушах…
  3. Совершенно в любом возрасте без мамы очень трудно.
  4. Я отдала бы всё на свете, лишь бы твоё сердечко снова забилось, а на устах заиграла улыбка.
  5. Отдыхай от всех забот мирских, ведь у тебя их было так немало. И если всё же меня слышишь ты, то помни, что тебя люблю я.
  6. Я горжусь, ведь светлое имя моей мамы долго будет в памяти многих тех, кому при жизни от души ты помогала.
  7. Я искренне желаю, чтоб моя боль обернулась благодатью для тебя на небесах!
  8. Я так скучаю, и всё же по привычке жду, что ты вернёшься.
  9. Я жалею только о том, что заставляла тебя плакать в те священные минуты, пока ты была со мной.
  10. Ты всю жизнь положила на то, чтобы моя была ещё и ещё лучше. Большое спасибо тебе, мама…
  11. Тебя давно со мною рядом нет. Но так люблю я принести цветы к надгробию, где на фото моя мама. Чуть улыбается, и всё же чуть грустит.

Крест одиночества

Любимые и любящие родители не умирают – они просто отправляются на небеса. Статус «мамы больше нет» немного облегчит страдания и позволит выразить глубокое признание матери.

  1. Я Бога попрошу… нет, не вернуть тебя. Ты заслужила рай небесный. Лишь пусть он скажет о любви моей. Огромной, безграничной, нежной…
  2. Хоть ты ушла давно, мне кажется, что слышу твой голос среди трав и средь полей. Он шепчет, чтобы быть ко мне чуть ближе.
  3. Родные мамины глаза… Смотрите в них, пока они не стали лишь воспоминаньем.
  4. Я вроде взрослый, но недавно понял, что совсем не готов к жизни в этом мире без милой мамы.
  5. Всё проходит в этом мире. И я знаю, боль утраты уйдёт вместе со мной.
  6. Есть события, в которые просто не можешь поверить, есть люди, которых просто не хочешь отпускать.
  7. Мне не хватает, мама, твоих рук, что справиться могли с любой задачей. Что обнимали крепко в сложный час.
  8. Я так хочу услышать мой любимый запах. И руки твои снова целовать…
  9. Ты запомнилась мне такой лучистой и солнечной. Доброй, весёлой и немного сердитой. Меня греют воспоминания, и от этого я улыбаюсь.
  10. Спасибо миру за такую маму! Как жаль, что мне её никак уж не вернуть.
  11. Теперь я жалею за все те дни, что забывала позвонить. Теперь я многое бы отдала хотя бы за один такой звонок.

Боль дочки после ухода любимой мамы

Мама для девочки – это не только защита и опора, но и возможность поговорить по душам и даже посплетничать. Чем крепче была связь между родными, тем сильнее боль утраты. Ниже предоставлены самые трогательные статусы о смерти мамы от дочери.

  1. Рядом с тобой мне всегда было тепло и хорошо. Но когда ты ушла, я больше не найду себе приюта.
  2. Я не вижу тебя, мама, но я знаю, что ты меня рассмотришь с высоты небес.
  3. Мне больно и страшно сейчас, но твои внуки узнают, что у них была замечательная бабушка!
  4. Я поняла, что больше не малышка, когда закрыл глаза родной мне человек. Навеки, навсегда.
  5. Если со мной случается что-то хорошее, я поднимаю глаза к небу, и мысленно благодарю тебя. Спасибо, мама!
  6. Как жаль, цветы уж больше не живые. Как жаль, меня ты больше не поймешь…
  7. Ты знаешь, я привыкла жить с утратой. Но иногда просто невозможно не плакать от воспоминаний.
  8. Почти мы все не бережём маму, хоть просят нас её беречь. Но почти все с годами понимают, как жалко стало вмиг ушедших лет.
  9. Говорите приятные вещи и радуйте мам уже сегодня. Мы не знаем, как в следующую секунду нами распорядится жизнь.
  10. Сначала я не могла простить судьбу за то, что она отобрала тебя у меня. Но теперь я радуюсь хотя бы тому, что ты можешь приходить во снах.
  11. Почему Бог разлучает нас с теми, кто помог пережить самые большие невзгоды?

Желаем смелости духа всем, кто столкнулся с подобной ситуацией. Любите своих матерей и не стесняйтесь им этого показывать!

Воспоминания о маме

В августе исполнился год, как нет рядом со мной моей мамы Марии Карякиной, но память о ней живет со мной, отдаваясь постоянной ноющей болью в груди

В августе исполнился год, как нет рядом со мной моей мамы Марии Карякиной, но память о ней живет со мной, отдаваясь постоянной ноющей болью в груди

Моя мама Мария Васильевна родилась в деревне Верхняя Николаевка (Кизганбашевский сельсовет) Балтачевского района 20 сентября 1924 года в семье Василия Матвеевича Клинова.

— В нашей деревне был 21 дом, все были русские, в каждой семье было много детей, — рассказывала нам мама. — Деревню в народе звали Тульская, так как в 1754 году ее основали туляки — переселенцы из Тульской области.

В семье Василия Клинова воспитывались пятеро детей: Михаил, Георгий, Мария, Таня, Борис. А всего у супругов родилось десять детей, пятеро умерли еще в раннем детстве.

Глава семейства в 1918–1921 годах воевал на фронтах первой мировой войны, был в плену. До 1928 года Клиновы были земледельцами, трудились для себя. Имели землю, сеяли хлеб, жали серпами, молотили зерно на мельнице, держали коров, быков, лошадей. В 1928–1931 годах начали создавать колхозы. Люди сначала волновались, потом привыкли. Клиновы тоже вошли в колхоз имени Степана Разина. Пришлось сдать лошадей, отказаться от земли. Все межи распахали, и стало поле колхозным. За работу в общественном хозяйстве давали трудодни, а после уборки хлеба в зависимости от урожая — зерно.

Читать еще:  Картинки поздравления с пасхой христовой

Будучи 12-летней девочкой мама уже работала в колхозе. Девчатам за это давали по 0,5 трудодня.

— Мы пололи лен, дергали его, мололи, выколачивали вальками зерно. Особая радость была ездить на сенокос, едем на телеге — песни поем, — вспоминала о молодых годах мама. — Вечером у костра женщины пели песни, плясали и мы с ними. А потом тишина — спят, как убитые. Однажды возчик не забрал нас с сенокоса, опоздав на один день, и в ту ночь мы с девчатами испугались не на шутку. В лесу ухал филин, трещали сучья, и казалось, что на поляне кто-то ходит. В то время в лесах скрывалось много беглых с тюрем людей.

Испытания один за другим «сыпались» на семью. В 1932 году умерла мама. Сразу же после ее смерти главу семейства обложили хлебом, то есть, пришли отбирать якобы спрятанное зерно. Не найдя ничего, увезли Василия Матвеевича в Уфу и посадили в тюрьму на два года. Старший брат мамы Михаил был в это время на сплаве в Свердловске, Георгий — в городе Ворошилов Пермской области, куда еще мальчишкой, не окончив школу, отправился на заработки. Восьмилетняя мама, шестилетняя Таня, четырехлетний Борис остались одни. Девочки ходили по деревне и выпрашивали куски хлеба. Детей забрала их бабушка Феня.

Через два года Василий Клинов вернулся домой. Детям не хватало матери, нужно было одевать, прясть, шить. В 1936 году он женился во второй раз на Наде Кокотовой, которая была вдвое моложе его. Она пришла с дочкой Валей.

Следующий год был голодным. Мою маму, 12-летнюю девочку, отдали в няньки в соседнюю деревню Терекеево. Деревня была татарской, язык она не понимала. К счастью, семья, куда она попала, была русской. Семен Пастухов со своей супругой Фросей и годовалым сыном приехал в колхоз наемным шофером. Глава семейства был добрым, жена — жадной. Как-то купил Семен маме новые носки, а Фрося отобрала их, взамен швырнула ей свои старые. Хозяева часто ругались, дом был тесный и маленький. Спала мама в закутке, и во время ссор поджимала под себя ноги, сворачивалась в клубок, чтобы не задавили девчушку, бегая по дому. Фрося сама не работала, все ездила за Семеном, не доверяя ему и ревнуя, поэтому наняла няньку.

Так пролетело два года. Через некоторое время супруги переехали в соседнюю деревню Карыш, маму забрали с собой ухаживать за родившейся девочкой. Надолго она у них не осталась. Мачеха забрала ее домой, ссылаясь на то, что дома много работы. А сама ушла к своим родителям, оставив Клиновым пятимесячную дочь Анну.

— Такое мучение, не дай Бог никому, — с горечью в сердце рассказывала мама. — Кормить ее было нечем, мы совали ей в рот то, что сами ели. Одежды для нее тоже не было, заворачивали ребенка в разные тряпки. Отец вставал по ночам и менял ей мокрые пеленки, качал в люльке. И что самое интересное, она ни разу ничем не болела, росла крепкая и здоровая. 1939 год выдался голодным, есть в деревне было нечего. Наша семья перебралась в Бирский район, поселились в четырехквартирном доме в деревне Кондаковка. Отец устроился на работу в совхоз. За работу ему давали на руки 2 кг муки в месяц и немного денег. Тогда мы и не думали, что в Кондаковке мы останемся надолго, и что там нам придется пережить войну.

Наша мама ходила в 7-летнюю школу города Бирска в 5 километрах от дома. Окончив ее, в 1940 году поступила в Бирский медтехникум. Но окончить его не получилось, в 1941 году началась война.

Мой дед на войну не попал из-за возраста (ему было 53 года). Брат мамы Миша ушел воевать в 1941 году. В мирное время он возил на колхозной полуторке хлеб, на ней же уехал на фронт. Почти сразу по вине предателей он попал в плен. Всю вой- ну от него не было вестей. Жена Анна верила, что он вернется, ждала. Сходила она как-то к ворожее, та сказала, что он вернется живой, но жить вместе не будете… Миша боролся за свою жизнь в концлагере в Германии, выжил, вернулся в 1946 году, а его супруга уже умерла, так и не повидавшись с ним.

Другой брат мамы — Гоша до войны служил в армии на Дальнем Востоке. Приехал в Кондаковку, привез маме туфли. Она стеснялась их носить, потому что таких ни у кого не было. В 1941 году Клиновы проводили его на фронт, вернулся он в 1946 году. Братьев давно уже нет в живых.

Осенью 1941 года студентов медтехникума послали убирать хлеб. Стоял холод, молодые люди шли пешком под проливным дождем. Мама была в простой кофточке, простыла, поднялась температура, началась еще и малярия. Из-за болезни она пропустила учебу.

Кондаковку окружали болота, было много комаров. Из-за этого глава семьи начал болеть и в 1942 году вместе с супругой (Надя вернулась в семью в начале войны), дочкой Валей и Аней переехали в Мишкино. Он устроился объездчиком на кордон, смотрел за лесом. Там же стоял дом, в котором они поселились. Кордон находился за речкой Второй Иняк, недалеко от Мишкино и Мари Олык.

Мария, Таня, Борис остались в Кондаковке. Мама пошла работать на ферму, ухаживала за скотиной. За работницами закрепили лошадей. Зимой на них они возили дрова из Баженовского леса в дома инвалидов города Бирска. Бурелом пилили простой ручной пилой. Летом пасли табун откормочных быков за рекой Белой. Вставали рано, в 4 утра, загоняли в 11 вечера.

— За хороший привес быков, нас, ударников, отправляли летом работать в дом отдыха Шамсутдин, — вспоминала мама. — Нас было четыре официантки, за каж- дой закреплены по 7 столов. Жили там же. Вставали в 4 утра, мыли полы. Отдыхающие задолго до завтрака вставали в очередь у дверей столовой. Это были рабочие с благовещенских и уфимских заводов. Обессилевших и истощенных их направляли сюда на время отдохнуть. На столе не оставалось ни крошки, тарелки были будто помытые. Жалея этих людей, мы выпрашивали у повара добавки для них. Дом отдыха стоял на озере Шамсутдин — рыбы было вдоволь, мы делали рыбные котлеты и сами вдоволь наедались ими.

Живя в Кондаковке, моя мама пешком ходила навещать невестку, подруг в свою деревню Николаевку, к отцу на кордон. Ее младший брат Борис остался у отца, стал помогать ему: ходил в контору лесничества с бумагами. Потом к отцу перебралась и дочь Татьяна, мама осталась одна.

Читать еще:  Именины андрей первозванный

— Памятен мне День Победы, — часто говорила мама. — Мы собирали дрова в лесу рядом с Кондаковкой. Директор, который приехал на лошади, сообщил нам о завершении войны. Все прыгали от радости. От Миши и Георгия всю войну не было вестей, мы ждали, что они приедут.

Весной дед Василий решил сделать питомник и соорудить изгородь к нему. Вчетвером — мой дед, мама, Таня и Борис пилили жерди, таскали их. Во время работы с дедом случилось несчастье: он поднял бревно и что-то у него хрустнуло. У деда часто болела голова, вскоре начало нарывать за ухом, началось воспаление, сделали операцию, но и это не помогло. В 58 лет его не стало.

В 1947 году на Пасху в клубе родной деревни мама встретила свою судьбу — будущего мужа Виктора. Его семья переехала из Свердловска, куда они ездили на заработки. Она его раньше не знала, он был родом из соседней деревни и был младше ее на четыре года. Следующая встреча состоялась в деревне на Троицу. Отец был настойчив, звал маму замуж. Ему было всего 18 лет.

Но судьбе было угодно связать две судьбы в одну нить. 14 января 1948 года мои родители все же поженились. Семья отца была бедной, молодые жили с мамой отца Клавдией. Вскоре отца призвали в армию, мне, первенцу было всего 8 месяцев. Мама проводила отца до Балтачево, потом со мной на руках вернулась в деревню.

Отец попал служить на Дальний Восток. Мама жила со свекровью, косила сено, на санках возила дрова. Зимой она сильно простыла, ее положили в больницу, и, сделав неправильно укол, занесли инфекцию — началось воспаление. Нарыв не проходил, мама была очень плоха, тогда отца вызвали домой. Через какое-то время болезнь ушла, а солдат уехал обратно на службу. В 1952 году вернулся домой мой отец. Наша семья переехала жить в деревню Баш-Байбаково. Отец устроился лесником на кордон. После рождения брата Вали родители переехали в Николаевку. Здесь в 1956 году на свет появилась Татьяна. В 1957 году приехали в Мишкино. В то время Хрущев стал объединять колхозы, политика государства была направлена на сокращение числа деревень. Колхозных лошадей забрали, пахать было не на чем, людям стало негде работать. Они уезжали к родственникам, — кто в Свердловск, кто в Миасс…

Наша семья поселилась в старой конторе лесничества (сейчас на этом месте стоит магазин «Полушка»). Отец работал плотником, с лесничества ему давали бревна, доски, и он начал строить дом на улице Яныша Ялкайна. Через четыре года мы уже справляли новоселье. Моя мама охраняла посадку на Мишкинской горе от коз, овец, оставляла со мной брата и сестренку Таню. Затем она работала в больничном киоске продавцом, оттуда ушла на пенсию.

Михаил Клинов, переехав в Мишкино, построил дом рядом с больницей. Он работал в Мишкинском лесничестве, как и его брат Борис. Сестра Таня Перевышина и два брата жили рядом в Ташкенте (рядом с Мишкино). Сосновая посадка, которой засадили Лысую гору — заслуга братьев моей матери Михаила и Бориса Клиновых.

Мы, дети — Люба, Валентин, Таня, закончили Мишкинскую среднюю школу № 1, получили высшее образование. Я стала учительницей, Валя выучился в Йошкар-Оле на инженера лесного хозяйства, Таня — в Бирске на медработника. У всех свои семьи, дети, внуки.

Теперь уже мы с детьми и их семьями ездим отдыхать на природу в деревню Николаевка. Домов там, конечно, давно нет, но все также течет родник, цветет сирень, растут грузди, стоят старые ивы на берегу озера под горой Маяк.

Воспоминание о маме

Я, Лева Пашерстник, родился в Минске в 1932 году 15 ноября в семье служащих. Папа работал в вагоне-ресторане, а мама (девичья фамилия Иоффе), родив меня и младшую сестренку Бронечку, в различные периоды жизни была домохозяйкой и продавала мороженое с тележки, которую в то время вывозили в центр города, где побольше гуляло людей.

Перед войной мама была еще совсем молодая, красивая, веселая, компанейская. У мамы (ее звали Маня) было еще три брата, один из них был комиссаром полка. У нас часто собирались родные и друзья, ее все очень любили за душевность и озорство.
Когда я был маленький, то, думаю, доставлял маме немало хлопот и переживаний. То большим гвоздем прибивал резинку к новым лыжам, при этом держа лыжу на руке. Естественно, пробил себе руку ржавым гвоздем. А то свалился с турника и получил трещину кости. Потом меня покусала соседняя овчарка. Все это, конечно, заканчивалось визитом к врачу.

А однажды мне досталось несколько оплеух от мамы, которые я запомнил на всю жизнь. Как бы я хотел, чтобы это повторилось. Чем же я так прогневил маму? Однажды, когда я гулял возле дома, по нашей улице строем шел полк. Солдаты шагали в ногу и пели. Впереди строя шел духовой оркестр, который играл военные марши. Завороженный музыкой, я шел за этим полком до самой воинской части, которая находилась в другом конце города. Когда все ушли, я остался один и заплакал. Меня окружили прохожие, позвали милиционера. Он посадил меня в трамвай, попросив вагоновожатого, чтобы меня высадили возле еврейского кладбища. В это время стало уже темнеть, мама в отчаянии искала меня по всем окрестным дворам, обратилась даже в милицию. Когда я прибежал домой, мама еще не вернулась. Бабушка сказала, что «мне попадет». Я спрятался за шкаф, и когда взволнованная мама прибежала домой, я, улыбаясь, сказал, что я уже давно здесь. Вот тогда-то мне и попало. После этого случая мама отвела меня в музыкальную школу, и на каждое занятие шла со мной, неся в футляре очень большую скрипку – виолончель.

Война началась неожиданно, и все пропало! Фашисты стали бомбить Минск. Мама, увязав в простыню самые необходимые вещи, схватив меня и сестренку за руку, влилась в огромный поток беженцев. Они нескончаемым потоком шли из города, пока немецкий десант не перекрыл дорогу. Нам пришлось вернуться в Минск. После приказа коменданта города о переселении евреев в гетто, мама, собрав самое нужное, вместе с нами перебралась в гетто. Чтобы как-то прокормить нас, она меняла вещи на продукты. При этом, конечно, рисковала жизнью, потому что крестьяне приносили продукты к колючей проволоке, и охрана гетто следила, чтобы никто не подходил к ней.

Первый погром начался неожиданно для всех, мы с сестренкой играли на улице, а мама была дома. Началась облава, стрельба, крики, паника, всех выгоняли из домов. Мы с Бронечкой оказались у машины, в которую вталкивали людей. Потом толпа вытеснила нас. Еврейский полицейский с белой повязкой на рукаве потянул меня к себе и вытащил из толпы.
Когда мы наконец вернулись домой, там было пусто. Мы стали кричать: «Мама, мама!» Вдруг с чердака начала спускаться лестница, по которой мы поднялись наверх. Мама спрятала нас в «малине», голодные, мы пролежали там три дня, пока не закончился погром. Так она спасла нас в первый раз!

В начале зимы 1941 года мама решила пойти на рискованный шаг, чтобы выбраться из гетто. Для этого вместе со своей русской подругой Галей они стерли и изменили в паспорте запись «еврейка» на «русская». Мама попросила подружку пойти в комендатуру, чтобы прописать семью в русском районе, дескать, Пашерстник Маня не может оставить больных детей. В полиции же паспорт отобрали и потребовали, чтобы мама сама пришла за ним. Я хорошо помню, как она собиралась: надела красивое платье, даже губы накрасила. Она очень надеялась, что ей удастся спасти нас с бабушкой…

В полиции ее задержали и посадили в большую общую камеру в тюрьме на ул. Володарского. Маму каждый день вызывали на допросы, пытали, мучали. Сначала ей сломали руку, потом на допросе графином пробили голову. Мне об этом рассказала женщина, еврейка, которая случайно попала в тюрьму, ей все-таки удалось выйти из нее.

Я выбирался из гетто, приходил к следователю, чтобы он дал разрешение на передачу. Мы хоть и были сами голодные, но маме я приносил пару кусочков хлеба, несколько вареных картошек и капельку соли. Следователь угощал меня конфетами и говорил: «Скажешь, что мама еврейка, ее отпустят». Я же твердил, что мама русская. Иногда следователь пугал меня, хлестал резиновой дубинкой по столу, но я продолжал говорить, что моя мама – русская.

Однажды, сунув передачу в окошко, я пошел на выход. За углом тюрьмы я услышал голос мамы: «Сыночек!» Я оглянулся и увидел лицо мамы в окне. Я быстренько вскарабкался на выступ стены — цоколь и вцепился в ржавую решетку. Мама прижалась лицом к прутьям, за ее спиной я увидел большую темную комнату, в полумраке вдоль стены сидели люди, услышал гул голосов. Просунув сквозь решетку руку, мама гладила меня по голове, приговаривая: «Сыночек, вы не волнуйтесь, у меня все в порядке. Скоро меня отпустят. Как вы там, в гетто?». За углом послышались шаги полицая. Я прижался лицом к ржавой решетке, расцеловался с мамой, спрыгнул вниз и пошел, оглядываясь на маму.

Я еще несколько раз приходил с передачами, но однажды мне сказали: «Мальчик, не приноси больше передач, твоя мама уже навеки сыта!»

Моя мама была прекрасной дочерью. Она очень любила своих родителей. Когда началась бомбежка Минска, и многие люди бросились на вокзал, чтобы эвакуироваться в тыл и спастись, мама сказала, что не бросит своих родителей и останется с ними.
…Первым в нашей семье погиб дедушка Хоня. Это случилось перед нашим переселением в гетто. Дедушка с бабушкой жили в Минске на ул. Немиге. И вот в один из дней в их квартиру ворвались фашисты и открыли огонь из автоматов прямо в открытую дверь. Бабушка стояла у печки, не шевелясь – как будто окаменела. А в это время немцы бросили с улицы гранату в окно, она попала в дедушку, который курил у окна. Граната прожгла диван, дедушка получил ранение в бок. Фашисты схватили дедушку за руки и потащили во двор. Соседей заставили вырыть яму и бросили в нее истекающего кровью дедушку. На глазах у бабушки его засыпали землей еще живого…

После этого ужасного случая бабушка Зыся переехала жить к нам. Вместе с ней мы перебрались в гетто. После гибели мамы в полиции я и младшая сестра Бронечка стали жить с бабушкой. Мы страшно голодали, кое-как перебивались подаянием. Бабушка остригла свои длинные седые волосы наголо, она была такой худой, что больше походила на скелет.
Так мы прожили до марта 1942 года, когда начался очередной погром. Раздались выстрелы, лай собак. В доме, где мы жили в последнее время, негде было прятаться. Бабушка сказала, чтобы я убежал через колючую проволоку в русский район, а она с Бронечкой залезет под крыльцо дома. Мне-то удалось убежать, но я до сих пор не могу простить себе, что не взял тогда сестренку…

Когда я вернулся, то увидел у крыльца две лужи крови. Полицаи нашли моих родных и расстреляли. Бабушка просила не убивать плачущую Бронечку, но полицай сделал наоборот: сначала выстрелил в сестренку, а потом в бабушку. Все это видела и слышала соседка, которая пряталась на чердаке дома. Так погибли все мои самые родные и дорогие люди, я остался один выживать в гетто до 23 октября 1943 года. После последнего погрома я убежал в зону партизанского отряда имени Кутузова, который дислоцировался в дер. Поречье.

Наш отец Пашерстник Иосиф Семенович был на фронте с первых дней войны, после ее окончания он нашел меня в детском доме. А дальше была жизнь обычного человека: школа, служба в армии, учеба, работа, преподавание в школе. С детства любил музыку, она до сих пор всегда со мной. Пишу песни, аккомпанирую хору «Нехама», у истоков которого стоял 16 лет назад, веду общественную работу в совете Кармиэльской организации бывших малолетних узников гетто и концлагерей.
Я прожил долгую и непростую жизнь, но воспоминания о безвинно погибшей мамочке до сих пор тревожат мою душу. В память о ней мои стихи:

Дороже мамы нет на свете –
Об этом много говорят.
Все знают – взрослые и дети,
И мам своих боготворят.

Я свою маму вспоминаю:
Ушла из жизни молодой!
Когда глаза я закрываю,
Встречаюсь с мамочкой родной!

Подделав паспорт мама где-то,
Сама в полицию явилась,
Чтоб всех нас вытащить из гетто,
Пойти на риск она решилась.

Погибла мамочка не где-то:
Фашисты мамочку пытали.
В тюрьме, я знаю, в минском гетто –
Потом ее там расстреляли!

Я приносил ей передачи,
Сначала даже принимали.
Ее там в камере держали,
А на допросах избивали.

Принес я снова передачу:
Картошин пару, ломтик хлеба –
Не приняли. Стою и плачу:
«Ей ничего уже не трэба!

Мы твою маму накормили,
Она сыта уже навечно!»
Я понял: мамочку убили
Жестоко и бесчеловечно!

В последний раз я видел маму
Сквозь прутья ржавые в окошке.
Вцепился ручками я в раму:
Хотелось с мамой быть немножко!

Но вдруг шаги раздались где-то:
Мы с мамочкой расцеловались:
«Беги, сынок, скорее в гетто!».
Вот так мы с мамочкой расстались.

Не повторялись наши встречи
С любимой мамочкой моей,
Я много лет не ставил свечи,
Но в мыслях был всегда я с ней.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector