Воспоминания старцев мед

Воспоминания старцев мед

Священник Дионисий Тацис

© Московское Подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 2002

О старце Паисии я писал много раз. Сначала публиковал отдельные статьи, посвященные его поучениям. Позже они были собраны в книгу «Афонский дневник», которая разошлась во многих тысячах экземпляров. Потом, за несколько месяцев до успения Старца, вышла в свет книга «Архондарик под открытым небом»[1], которая также очень хорошо была встречена читателями. В начале 1995 года вышла книга «Старец Паисии»[2], принесшая некоторое удовлетворение тем, кто желал почерпнуть больше биографических сведений о Старце и жаждал его поучений, воспринимая с особой духовной радостью публикацию каждого его слова.

Память о Старце жива не только в моей душе, но и в душах всех, кто его знал. Естественно, что мой интерес к собиранию всего, имеющего отношение к его святой личности, не уменьшается. Поэтому, смиренно продолжая свое исследование и отслеживая все новые публикации, я составил настоящую книгу в надежде, что она принесет духовную пользу, как и предыдущие мои книги о Старце.

Братия, возблагодарим Бога, Который в наши трудные дни даровал нам еще одного святого – старца Паисия, чтобы укрепить и просветить нас для восхождения к жизни во Христе. Именно сейчас, когда мы становимся все более теплохладными, вера наша колеблется, нравы ослабляются, – сейчас, когда нет в наших очах слез покаяния, поучения Старца и его предстательство за нас пред Богом нам особенно необходимы.

Священник Дионисий Тацис

После успения старца Паисия

Потомки всегда имеют священный долг писать о божественных подвигах святых отцов своего времени и об их честном подвижничестве ради приближения к Богу. Конечно, когда мы пишем о наших святых, то получаем пользу, потому что вспоминаем о них и стараемся им подражать. Да и сами святые приходят тогда в большее умиление и помогают нам прийти к ним.

12 июля 1994 года старец Паисий почил в монастыре святого апостола Иоанна Богослова[3] в местечке Суроти, под Салониками. Известие об этом распространилось быстрее молнии и всколыхнуло весь греческий народ. После смерти Старца о нем было написано немало, в основном – в церковной печати. Однако, к сожалению, часто одна публикация повторяла другую, а различные биографические сведения, приводившиеся в них, не отличались точностью. (В этом может убедиться каждый, обратившись к нашей книге «Старец Паисий», где мы со всевозможной полнотой и точностью опубликовали сведения о его жизни.) Но были и такие публикации, которые действительно сообщали полезные сведения и раскрывали подвижнический образ Старца. Здесь мы приводим некоторые из них не только для того, чтобы наш друг читатель смог получить верное представление о святом образе отца Паисия, но и для того, чтобы они были доступны для каждого, кто пожелал бы узнать, что думали о Старце другие люди. Расположены эти публикации в хронологическом порядке.

Почил отец Паисий

«12 июля сего года в монастыре святого Иоанна Богослова в Суроти под Салониками почил известный всему православному миру отец Паисий, один из величайших старцев Афона.

Наше беспокойство началось осенью прошлого года из-за пошатнувшегося здоровья отца Паисия. Впоследствии, когда после операции на кишечник врачи удостоверились, что многие области его тела поражены злокачественными опухолями, это беспокойство достигло апогея. Ежедневно, днем и ночью, в молитве и труде, мысль о том, что Старец уйдет, мучила нас. Беспокойство верующих, живущих в Греции и за ее пределами, было велико. Все старались узнать, как дела у отца Паисия, где он и что мы будем делать без него.

В какой-то момент истонченное постом тело отца Паисия – исстрадавшееся от юности тело подвижника, имевшего с тридцати лет лишь половину легкого, – не выдержало. Старец любви, как он часто говорил, «всеобъемлющей любви», который выслушивал тысячи посетителей на келий Честного Креста[4], а наиболее всего на келий Панагуда[5], принимая их в своем архондарике[6] под открытым небом, по прошествии ровно семидесяти лет своей земной жизни ушел от нас. Он родился в июле 1924 года в Фарасе Каппадокийской, а преставился в июле 1994 в монастыре Суроти.

К сожалению, мы не смогли дать ему последнее целование: согласно желанию Старца, о его преставлении было сообщено лишь через четыре дня, и погребение прошло в узком монашеском кругу. Сейчас, когда известие об успении Старца для нас еще ново и не знаю, ослабеет ли когда-нибудь боль, произведенная им, не нужно многословия. Возможно, мы еще расскажем о личности Старца более пространно. Теперь же попытаемся сохранить то, чему он научил нас в своем архондарике под открытым небом, и постараемся усердно исполнять его поучения на деле. Не будем довольствоваться лишь рассказами о его святости. Сделаем шаг вперед, выберем благоразумную жизнь, приобретем любовь и усилим молитву. В этом труде будем приводить себе на память те характерные черты отца Паисия, которые столь редки в наше время.

• Старец Паисий был монахом, следовавшим подвижническому пути древних афонских отцов, которыми он восхищался, как видно из его книги «Святогорские рассказы»[7].

• Он был человеком великой и всеобъемлющей любви. Можно недоумевать: как удавалось ему на протяжении стольких лет ежедневно принимать десятки и сотни людей, различным образом проявляя свою любовь к ним.

• Он был великим учителем Православия. Его поучения удивительны. Кто слышал их от самого Старца или читал их, удивлялся его мудрости по Богу.

• И последнее. Старец был святым, который как словами, так и чудесами, совершавшимися по благоволению Божию, духовно облагодетельствовал тысячи людей.

Теперь отца Паисия уже нет среди нас. Тропинка от монастыря Кутлумуш до келий Панагуда заросла травой. Архондарик под открытым небом закрылся навсегда. Мы остались без духовной поддержки. Но не будем отчаиваться. Бог дарует нам достойных его преемников. Ибо на Афоне есть немало монахов, которые хранят его подвижнический устав и продолжат его дело. Старец не позволит, чтобы прекратилось духовное орошение народа Божия. Теперь, на иной Родине, куда он ушел не с пустыми руками, он молится за нас, и даже больше прежнего, потому что там у него есть свободное время для своих, как он говорил, «духовных занятий». Ведь мы более не беспокоим его в архондарике под открытым небом своими делами и немощами.

Молись, отче Паисие, и о нас, находящихся еще в этой жизни!».

Священник Дионисий Тацис, газета «Ορθόδοξος Τύπος». 1994. 29 июля

«Подвижник старец Паисий, о котором уже много сказали и продолжают говорить, написали и еще напишут, всегда был умеренным в пище, постником и воздержником. Великолепная память, природное остроумие, искрометный юмор, неустанное трудолюбие, рассуждение – его человеколюбию были даны все дары. Множество людей со всех концов света нашли у него исцеление, помощь, подкрепление, утешение и руководство. Их сопровождали его молитвы. И его благословение явилось определяющим в жизни очень многих людей.

Читать еще:  В тексте упоминается имя архитектора построившего храм

Рассказы старца Паисия остаются в памяти всех, кто знал его. И они должны остаться чистыми, неизмененными, без примеси анализа и толкований. Ибо можно опасаться, что в противном случае они будут перетолкованы. Худшее, что может быть, – это искажение слов Старца, произвольное расширение их смысла и дополнение, с чем мы, к сожалению, сталкиваемся. Мы не думаем, что здесь уместны непродуманность, поспешность и легкомыслие. Нам становится известно о том, что его жизнеописания уже находятся в типографии. Однако подчас ожидание приносит больше пользы, чем поспешность.

Оптина Пустынь

Публикации
о старце Нектарии

Мирс­кие де­ла столь мно­го­чис­лен­ны, что ед­ва ли во сто лет мо­гут при­ве­де­ны быть к долж­но­му кон­цу, и столь важ­ны, что ни­ка­ко­го от­ла­га­тель­ства не тер­пят. Од­ни толь­ко бо­го­у­год­ные де­ла, к нес­час­тию на­ше­му, без­бо­яз­нен­но от­ла­га­е­мы мо­гут быть, иные до ут­ра, иные до дру­го­го ле­та, а не­ко­то­рые да­же до ста­рос­ти и прес­та­ре­ния, по­че­му очень не­ред­ко слу­ча­ет­ся, что и без ис­пол­не­ния ос­та­ют­ся, о чем и я сер­деч­но со­бо­лез­ную, да по­со­бить не­чем.

оптинские
книги

Расписание Богослужений

февраль ← →

пн вт ср чт пт сб вс
1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29

Последний фотоальбом

Видео

Духовные беседы с паломниками

Воспоминания о старце Нектарии

Батюшка родился в 1852 году.

Приход в монастырь — 1876 год.

1913 — избран Старцем.

О собенно настаивал на избрании его Старцем архимандрит Агапит. Духовный отец его и учитель по смерти батюшки о. Анатолия (Зерцалова).

Архимандрит Агапит— одна из таинственных фигур в Оптиной. Он был исключительно образован (в мирском смысле) и вместе духовно одарен. Ему предлагалось и архиерейство и старчество, но он не захотел принять на себя подвиг общественного служения. В старости он стал юродствовать, заболел, порой впадал как бы в слабоумие, хотя в просветах сохранил и прозорливость, и всяческую высоту духовную. Жил в больнице. Батюшка Нектарий говорил, что болезнь его — наказание за отказ от общественного служения.

О Старце Агапите очаровательно рассказывала сиделка Дунечка, ходившая за ним в больнице. Однажды она тихонько сняла четки с перекладины постели, где они всегда висели, и взяла их с собой в храм. «Вот-то,— думает,— помолюсь я по его четкам!» Старец Агапит словно бы и не заметил, как она четки брала. Стоит Дунечка в церкви, пробует молиться по его четкам, а ее в сон клонит. Никогда в жизни она так спать не хотела — засыпает стоя — и все. Тут она видит, что неладно что-то, раскаялась и понесла четки обратно. Хочет их незаметно повесить на место. А старец Агапит открыл глаза, смотрит на нее и смеется: «Открой-ка мой ящик». Дуня открыла. «Вот возьми там четочки. Те легонькие, а эти мои слишком тяжелы для тебя».

Старец Нектарий ходил исповедоваться к о. Агапиту в больницу и советоваться с ним. Когда батюшку избрали Старцем и братским духовником, он трижды отказывался, плача, и лишь за послушание принял этот крест. Уже на хуторе Василия Петровича он сказал мне: «Я уже тогда, когда избирали меня, предвидел и разгон Оптины, и тюрьму, и ссылку и не хотел брать всего этого на себя».

Он часто говорил: «Как я могу быть наследником прежних Старцев? У них благодать была целыми караваями, а у меня ломтик».

Про старца Амвросия: «Это был небесный человек или земной ангел, а я едва лишь поддерживаю славу Старчества».

Духовный путь батюшки был окрашен юродством. Он юродствовал и в платье (в прежние годы), и в еде. Носил яркие платки, шапки, пестрые кофты и шали. Сливал весь обед: и щи, и кашу, и холодец, и кисель в одну кастрюлю. Смущал еще тем, что играл игрушками. Я поинтересовалась, какие же у него были игрушки. Оказалось — трамвай, автомобиль и т. п. Меня он просил привезти ему игрушечную модель аэроплана. Так играя, следил он за движением современной жизни, сам не выходя десятилетиями из Скита. Я помню, на хуторе у Василия Петровича стоит он на крылечке и глядит на Плохинскую дорогу, по которой тянутся возы на базар. Он глядит своим прекрасным умным человеческим взором— и вдруг круто поворачивается ко мне: «. ведь я 50 лет этого не видел».

Еще был у батюшки в Оптиной музыкальный ящик, и граммофон он завел с духовными пластинками, да скитское начальство отняло у него и запретило заводить. Еще были у него прелестные миниатюрные вещицы, — какие-то ножнички и наперсток, помещающиеся в орехе, какие-то безделушки из слоновой кости, которые он в минуты отдыха рассматривал. В нем было чутье и понимание изящного. Его пальцы удивительно касались всех этих хрупких вещиц. А потом у него была птичка, в которую можно было дуть, и она свистела, и он заставлял пищать в нее взрослых людей, приходивших к нему с пустыми горестями. И был волчок, который он заставил запускать известного русского профессора. И были детские книги, которые он давал читать мне и подобным мне. И у него были кисти и краски— весь набор художника. Но его взяли при обыске, и он долго на это жаловался.

С раннего утра и до поздней ночи — непрерывный поток посетителей со всех концов России.

Вот он выходит на благословение — в шапочке, в фиолетово-малиновой ветхой епитрахили с убогими галунными крестами. В руке свеча. Идет по рядам, за ним келейник. Старец никогда не торопился на благословение и никогда не опаздывал. Отец Макарий пасечник сказал про него: «Он никогда не выйдет к посетителю сразу, всегда даст подумать, зачем ты пришел».

Наступает революция 1917 года. В 1923 году Оптина, как монастырь, ликвидируется. Батюшку арестовывают.

Его вели по Скитской дорожке в монастырский хлебный корпус, превращенный в тюрьму. Дорожка мартовская, обледенелая. Он шел и падал.

Келлия, где он сидел, была перегорожена не до верху. Во второй половине были конвойные. Они курили. Он задыхался. Потом его перевели в больницу.

В Страстной Четверг, как ударили к 12-ти Евангелиям, повезли в тюрьму в Козельск. За кучера ехал брат Яков. Сначала привезли его в милицию, там было очень плохо, а потом удалось устроить Батюшку в больницу, и здесь только часовых поставили.

Следствие показало, что он неповинен ни в какой контрреволюции, он был освобожден, даже имущество было ему возвращено, но по административным соображениям его выслали за пределы губернии.

Сначала он поехал на хутор Василия Петровича в 45 верстах от Козельска, но это еще Калужская губерния — 2,5 версты от границы ее с Брянской, и оставаться здесь нельзя.

Здесь батюшку поместили в отдельном доме. С ним был келейник Петр. Потом приехала я с Феней. Батюшка был очень печален, плакал целыми днями. Хозяева служили ему от всего сердца. Василий Петрович и жена его истинные христиане и преданные батюшке духовные дети. И нас они привечали, как родных.

Здесь батюшка иногда выходил на воздух, гулял в полях, однажды я гуляла с ним. Он был в коричневом подряснике, в широкой светлой соломенной шляпе, раньше принадлежавшей о. Иоанну Кронштадтскому. Я вела Батюшку под руку. На неровных местах поддерживала его, а он шел тихими, мелкими, колеблющимися шагами.

Мы сначала пошли в сад — прекрасный, весь цветущий. Батюшка посмотрел на него, вдохнул аромат, улыбнулся и сказал: «Я боюсь клещуков». Я обещала принести ему цветущих веток в комнату.

Потом мы пошли осматривать двор, машины, постройки. У Василия Петровича культурное хозяйство. Батюшка всем заинтересовался: и колодцем, и машинами,— благословлял все. С любовью и особенным уважением благословил старушку-работницу. Потом еще долго стоял на крылечке.

С хутора, еще в самом начале, Батюшка послал меня в Холмищи посмотреть квартиру Андрея Евфимовича. Надо было выбрать, куда перевезти батюшку — в Плохино, большое село в двух верстах от Василия Петровича, или в Холмищи, в 14-ти верстах (и то, и другое уже в Брянской губернии). Андрей Евфимович умолял, чтобы Батюшка устроился у него. Я поехала. Квартира мне понравилась, светлая, чистая, для Батюшки отдельная половина. Андрей Евфимович страшно ухаживал за мной, обещал устроить и меня и Петра, обещал покоить Батюшку — я согласилась, вернулась к батюшке и дала хороший отзыв о Холмищах. Батюшка переехал, но уже без меня, потому что тут я захворала малярией и уехала лечиться в Москву. А когда я вернулась, Андрей Евфимович был уже другим человеком. Он был груб не только со мной и с Петром-келейником, но и с самим Батюшкой. В один прекрасный день Андрей Евфимович заявил, что он требует прекращения моих посещений Старца (я жила в доме напротив), и Батюшка едва вымолил (я слышала, как он умолял) позволения приходить для меня два раза в неделю.

Я была в ужасе, чувствуя свою ответственность за неудачное помещение Старца и умоляла его позволить мне поискать для него другую квартиру, но он сказал: «Меня сюда Бог привел».

Скоро после этого он отправил меня в Ленинград. Но тут-то на хуторе и в Холмищах у Батюшки одно время был страшный упадок духа. На хуторе он прямо сказал мне: «Не спрашивай меня ни о чем. Сейчас я не могу быть Старцем. Ты видишь, я не знаю, как я сейчас собственную жизнь управлю». И я служила ему как дочь и как сиделка, не спрашивая ни о чем. Наш день проходил так: я спала с Феней в том же доме, где он, на другой половине. Утром мы шли на благословение, и я оставалась и поила Батюшку чаем. Потом я убирала посуду, а Батюшка начинал перекладывать сухарики или сидел в страшной грусти. Однажды я заметила, что он нервничает и как-то не так, как всегда, возится со своими коробочками. Я спросила, что с ним, и чтобы он оставил все это, я уберу. Он сказал очень быстро и жалобно: «Ты думаешь, мне легко? В Скиту у меня посетители были, и грядка моя была под окном, и я трудился там. А сейчас что мне делать?» Потом плакал: «Я умру голодной смертью». Потом мы шли в его комнату, где он ложился и спал, а я садилась рядом и читала ему вслух Добротолюбие 5 том, или он просто говорил со мной. Часто от слабости он засыпал, и я переставала читать и только берегла его сон. Иногда он впадал в полное малодушие и плакал у меня на руках, как ребенок, особенно если приходили посетители. Он никого не хотел принимать, и я умоляла пожалеть приходивших. Я помню один ужасный день. Он отказался наотрез. Наконец я в отчаянии сказала ему: «Батюшка, ведь это за 500 верст люди приехали. Если пастырь впадает в такое малодушие, чего же можно требовать от овец». И он принял, но велел мне не отходить. И я увидела дивное и страшное. Уговаривала я плачущего слабого старца. И вот на моих глазах он выпрямился и стал величественным. Вошли посетители. Перед ними был Оптинский Старец. Он говорил с силой и властью. Через минут 15-20 отпустил их, и опять немощь человеческая вернулась к нему.

Обедали мы розно. Он у себя, я у Василия Петровича, затем он отдыхал один, а я уходила гулять. Часов в пять мы опять вместе пили чай. Затем приходили хозяева, разговаривали и молились. Потом опять порознь ужинали, и после ужина я к Батюшке обычно не входила.

Воспоминания старцев мед

Схимонахиня Фомаида (Ткачева)

ВОСПОМИНАНИЯ О СТАРЦЕ НЕКТАРИИ

Мой духовный отец, священник П., посоветовал обратиться к Оптинским старцам за разрешением некоторых моих вопросов. По его слову, я поехала в Оптину, не зная даже, в чем состоит старческое руководство. Сначала я попала к батюшке Анатолию, а через несколько дней к батюшке Нектарию. Он мне дает книгу епископа Игнатия Брянчанинова об умной молитве, написанную литературным, а не специфическим монашеским языком. Я читаю и думаю: «Как они здесь читают такие книги? Ведь такой язык для них страшно труден и непонятен». На мои помыслы Батюшка отвечает тончайшей улыбкой: «Конечно, мы малограмотные и таких книг читать не можем, это ведь для таких образованных барышень, как ты, написано». Тут я не выдержала, бросила книгу и упала перед ним на колени. Потом я еще два раза приезжала в Оптину, к старцам ходила, но спрашивать их стеснялась, и поэтому я от них никакого указания и не получала. Потом уже я о других, тоже молчавших, старцев спрашивала: «Батюшка, почему вы ничего не скажете?» А он говорит: «Потому что они и не спрашивают».

Во второй раз духовный отец мой просил, чтобы я обязательно привезла ответ на его письмо. Я робко прошу Батюшку, а он говорит мне: «Обожди до завтра», а завтра извиняется — письмоводитель не пришел, и просит еще до завтра обождать. Так он меня две недели мучил. У меня не хватило бы смелости беспокоить его для себя, а для духовного отца моего должна была, и с такой мукой и застенчивостью все просила Батюшку дать наконец ответ, а он все откладывал.

Наконец я решила уехать. Не взяв благословения у Старца, пошла на вокзал. Тут уже сейчас должен поезд подойти, а у меня такая тоска, такое желание вернуться в Оптину и все-таки получить ответ для отца моего духовного, что не выдержала и побежала обратно. А Батюшка встречает меня с улыбкой и подает мне уже запечатанное письмо.

А когда в третий раз я приехала, Батюшка оставил меня жить в Оптиной, а я ведь приехала налегке, без вещей, рассчитывала на неделю, а прожила год. Тут уже Батюшка стал меня воспитывать духовно. На вопросы мои не отвечал. «Нам с тобой торопиться некуда — у нас год впереди». А повел меня путем суровым. Все мои помыслы обличал до мелочей. Помню, я раз в зеркало поглядела и подумала: какая я белая стала. А когда я пришла к Батюшке, он при всех стал передразнивать меня: стал на меня так глядеть, как я на себя в зеркало глядела, и спрашивать: «А почему ты такая белая?»

Тут уж я перестала глядеться в зеркало. Зима наступила, а у меня веревочная обувь и нет теплой одежды. А перед тем легкие у меня были в плохом состоянии. Хожу я по снегу почти, можно сказать, босиком и ничего, не простужаюсь, а Батюшка спрашивает меня: «Фенечка, а тебе не холодно?» — «Нет, Батюшка, за ваши молитвы, ничего». Тут он говорит: «Я тебе скоро теплую ряску дам». — «Как ваша воля». А на следующий день подходит ко мне в церкви монашка и говорит: «Одна дама хочет вам теплую ряску дать, она не может видеть, как вы по такому холоду раздетая ходите». Я вспомнила батюшкины слова и поблагодарила.

Уехал Батюшка к В. П. на хутор. Поехали мы с Н. за ним, а потом в Холмищи перебрались. Однажды (Н. уже уехала лечиться в Москву) Батюшка посылает меня к В. П. уже под вечер, но все как-то задерживает меня под разными предлогами и только под конец говорит: «Ну, теперь иди». Прощаясь, спрашивает: «А ты не боишься?» — «Нет, за ваши святые молитвы, не боюсь». Прихожу на хутор, а там все ужасаются: «Как это вы шли? Еще четверти часа нет, как наши собаки выли на волка». А правда, по дороге видела я огромные свежие следы.

Тут, на хуторе, Батюшка велел мне однажды затопить у него печь. Я дров принесла, две вьюшки открыла. Батюшка сам, благословясь, поджег дрова, а дым как повалит в комнату. Батюшка говорит мне: «А открыла ли ты вьюшки?» — «Открыла», — отвечаю. «А ты еще посмотри». — «Нет, Батюшка, и смотреть нечего, знаю, что открыла». Дым все валит и валит в комнату. Батюшка вышел на крыльцо. Там ветер. Стоит Батюшка, воротник поднял, а ветер треплет его седые волосы. Идет келейник Петр и спрашивает меня: «А вы все три вьюшки открыли?» Я обомлела. «Нет, — говорю, — только две». Петр побежал открывать третью. Я у Батюшки прошу прощения и умоляю пойти ко мне (я в том же доме, на другой половине жила), а он не соглашается. Так и простоял он на крыльце, пока комната не очистилась от дыма, живым укором моему непослушанию.

Батюшка предупреждал меня: когда пойдешь в Оптину, не заходи к друзьям своим, к которым всегда заходишь. Но я не послушалась, от непослушания моего проистекли обстоятельства, благоприятствующие греху, и вот лег на меня смертный грех, и Батюшка меня прогнал от себя. Вернулась я в свою комнату и упала на пол в последнем отчаянии. Чувствую, Батюшка незримо встает около меня и поднимает меня. Пришла в себя, пережила я кое-как это горе, но два года после этого не принимал он меня. Потом принял и сказал: «Больше смертного греха не совершишь ты вовек».

Однажды чувствовала я ненависть к одной близкой Батюшкиной духовной дочери. Мучилась я этим искушением и призналась Батюшке, а он дал прочесть историю Иосифа, как братья завидовали пестрой одежде Иосифа, и поняла я, что корень ненависти моей — зависть, и тут я почувствовала умиление сердечное.

Однажды он подвел меня к иконам, поставил и сказал: «Читай «Богородицу», пока Она тебе не ответит: «Радуйся», а сам ушел. Я читаю с ужасом и думаю, как же это будет? И никакого ответа не слышу. Тут входит Батюшка и дает мне поцеловать свой наперсный крест. Тогда меня охватывает неизъяснимая радость.

Однажды в Холмищах Батюшка вынес блюдце с водой и ватку и стал, крестя меня, обмывать водой мое лицо. Я смутилась и подумала: не к смерти ли меня готовит? А на следующий день я помогала снимать с чердака обледенелое белье. Я стояла внизу, а мне передавали его сверху. Вдруг кто-то уронил огромное, замерзшее колом, одеяло, и оно ударило меня по лицу. Такой удар мог меня серьезно искалечить, но у меня на лице не оказалось даже синяка или царапинки. Я пошла к Батюшке и рассказала ему; он молча снова обмыл мне лицо таким же образом.


Иоанно-Предтеченский скит. Современный вид.

Однажды я вхожу в Холмищах на его половину и слышу из прихожей, через запертую дверь, как Батюшка в приемной кого-то укоряет или что-то требует очень громким, грозным голосом. Мне стало странно и страшно. Это не походило на обычную манеру Батюшки, и я подумала: «Кому же это так достается?» Когда я прочла молитву, Батюшка открыл дверь. В комнате никого не было.

Батюшка часто говорил: «Когда я болен, я скорблю, а когда здоров — не умею пользоваться своим здоровьем».

О детях Батюшка говорил: «Если дитя в младенчестве сердится, то уже согрешает». «Чтобы дети не хворали, надо их чаще причащать».

«Чтобы избежать соблазна, надо смотреть прямо перед собой, а не косить по сторонам».

Раньше я часто совершала мысленно крестное знамение. Батюшка объяснил, что этого нельзя делать. «Если ты хочешь благословить какое-нибудь лицо или предмет, то можешь себе их представить мысленно, но крестное знамение совершать физическим движением». «Когда бьют часы — крестись, чтобы огражден был следующий час».

Как-то одна женщина написала Батюшке, что она страшно нуждается. Он заплакал: «Подумай, у ее даже хлеба нет».

«Все четыре стороны комнаты надо крестить перед сном».

Он позволил заочно брать у него благословение. Я спрашиваю: «Когда?» Он говорит: «Церковь молится утром, в полдень и вечером».

Однажды он подарил мне белую вышитую рубашку и велел ее носить. Я спрашиваю: «Батюшка, это смирительная рубашка?» А он смеется: «Нет, она благодатная».

Как-то стою я на крыльце в Холмищах. Ко мне подходит Мария и передает от Батюшки носовой платок. После этого несколько дней я горько плакала из-за ссор с нею же, а Батюшка меня не принимал. Потом принял и дал мне прочесть, как одна игуменья получила от своего духовного отца платок в предзнаменование слез.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector