Женщины на войне 1941 1945 воспоминания

Женщины на войне 1941 1945 воспоминания

Как в один день мир разделился на до и после, о женщине на войне и о жизни в мирное время «СА» рассказала участница Великой Отечественной войны Валентина Дмитриевна Синюгина, которая недавно отметила 95-летие.

Дворянские корни

— Независимо от даты рождения в паспорте мы все родились в сорок первом, — вздыхает Валентина Дмитриевна, прошедшая дорогами войны от Тулы до Эльбы. Несмотря на возраст, у нее в осанке, в повороте головы какая-то завораживающая стать…

— А как вы хотели, я же из дворянского рода Линдфорс,— улыбается она. — Мой прапрадед Федор Андреевич — русский генерал, участник войны с Наполеоном — прошел нелегкий путь от рядового лейб-гвардейского Семеновского полка до генерала. В одном из кровопролитных боев под Лейпцигом был тяжело ранен и скончался от ран. Такой был удивительный человек! Разве мы, его потомки, могли поступить иначе, когда грянула война, и не встать на защиту Отечества? Кстати, портрет моего прапрадеда в числе других портретов героев хранится в галерее Зимнего дворца Эрмитажа в Санкт-Петербурге. Мой прадед, Иван Федорович Линдфорс, тоже личность известная, Георгиевский кавалер.

Это что касается отцовской линии Валентины Дмитриевны, а мама, Анастасия Яковлевна Маркова, также из старинного дворянского рода.

Дворянские корни для родителей уже в советское время явились поводом для репрессии. В 1931 году их семью выслали в Магнитогорск.

— Мне было шесть лет, но я отчетливо помню те события, — вспоминает Валентина Дмитриевна. — Жили в бараке, без каких-либо перегородок. Просто были нары в несколько этажей и все. Родители работали на строительстве Магнитогорского комбината. Работы были тяжелые — с раннего утра и до ночи. Но спустя годы, когда анализирую тот период жизни, понимаю, что нельзя не сказать судьбе «спасибо» за эту ссылку. Худо-бедно, но всех ссыльных кормили, пусть похлебка и кусок хлеба, но и они спасли нас от голодомора, что в тридцатые годы унес жизни миллионов людей.

Мы, девчонки, были вчерашними школьницами, студентками, но этот день — 22 июня — мир для нас разделил на прошлое с последним школьным звонком, новым платьем к выпускному, каникулами, недочитанной книгой, первым букетиком полевых цветов от соседского мальчишки, мечтами о будущем… и войну

В архиве у Валентины Дмитриевны хранится уже пожелтевшая фотография того самого барака, в котором они жили в Магнитогорске. Ее отец, работавший на комбинате слесарем, за ударный труд был награжден орденом Ленина!

Когда началась война

Еще школьницей Валентина уехала из Магнитогорска к своей старшей сестре в Рязанскую область. Им, выпускникам, 21 июня 1941 года вручили аттестаты об окончании школы, а на следующий день началась война.

— Хорошо запомнила этот день… Село Горловка, Рязанская область. Небо было черным от туч, вдруг разыгралась непогода, — вспоминает Валентина Дмитриевна. — Весть о начале войны тут же облетела все село, лица взрослых посуровели, был слышен женский плач… Вся молодежь вскоре была направлена под Тулу на оборонительные работы: копали траншеи, противотанковые рвы. Помню и норму — пять погонных метров траншеи в день… Это было тяжело даже для ребят, что уж говорить о нас, девчонках! От усталости падали тут же, на кучу земли, чтобы хоть минутку подремать и отдохнуть.

У меня был красивый почерк, что стало поводом для назначения меня в штаб 13-й противотанковой артбригады делопроизводителем. Подписывать наградные листы было приятно, а вот заполнять извещения о гибели бойцов — морально тяжело. Помню пишу: «Ваш сын. пал смертью храбрых», а у самой — слезы на глазах

Весной 1942 года она записалась добровольцем в 9-е управление военно-полевого строительства. Те же окопы, траншеи рыли уже вблизи линии фронта. Были случаи, когда вражеские снаряды долетали до них, гибли люди. Так случилось и с ее подругой — ей снарядом оторвало ноги…

— Не раз мне было страшно и невыносимо больно, были и моменты отчаяния, когда казалось, что весь этот ужас уже никогда не кончится, — от нахлынувших горьких воспоминаний ветеран закрывает лицо руками. — Но мы отчетливо понимали: чтобы победить врага всем миром, надо было стремиться победить каждому в отдельности!

Очень точно об этом сказано в стихах Юлии Друниной:

Я пришла из школы

в блиндажи сырые,

От Прекрасной Дамы

Потому что имя ближе,

Не могла сыскать.

И все эти девчонки были комсомолками, патриотками до мозга костей и даже не представляли себе, что можно было поступить по-другому, не встать на защиту Родины от фашистов.

По признанию Валентины Дмитриевны, труднее всего было выдержать первые дни, недели, месяцы на фронте, когда чувства и ощущения у девчонок-бойцов оставались прежними, из мирной жизни, а реальность шла в другом измерении — человеческие страдания и смерть, поле боя, усыпанное трупами, месиво из человеческих тел… И все это выдержать надо было и ей, тургеневской барышне, в школе зачитывавшейся лирическими романами. На войне им, девчонкам, пришлось стать совсем иными — с другими эмоциями, другим слухом, зрением, нервами.

— Если посмотреть на войну женскими глазами, она страшнее страшного, — вздыхает Валентина Дмитриевна. — Женская память охватывает тот материк человеческих чувств, которые обычно ускользают от мужского внимания. Вдобавок к психологическим перегрузкам мы испытывали еще и физические — женщины куда труднее переносят «мужской» быт войны. У меня был красивый почерк, что стало поводом для назначения меня в штаб 13-й противотанковой артбригады делопроизводителем. Подписывать наградные листы было приятно, а вот заполнять извещения о гибели бойцов — морально тяжело. Помню пишу: «Ваш сын. пал смертью храбрых», а у самой — слезы на глазах. Явственно представляла, что где-нибудь на Вологодчине или в Подмосковье будут рыдать его мать, жена, сестра, получив похоронку.

Роспись на стене Рейхстага

День Победы Валентина Дмитриевна встретила в Берлине. Вместе со всеми расписалась на стене Рейхстага.

— У меня сохранилась фотография, сделанная в мае 1945 года. На ней — здание Рейхстага и то место, под балконом, где мы оставили свои росписи, — Валентина Дмитриевна показывает старое фото. — Все расписывались, и я — нашла кусок гипса и тоже написала свое имя. Мы с фронтовыми подругами даже зашли внутрь, там было все разрушено, валялись какие-то документы на немецком языке. Один такой документ и крошечный кусочек бетона из развалин Рейхстага я взяла на память и храню это по сей день.

Семейный архив Синюгиных — собрание редчайших документов, наград, артефактов. Здесь и красноармейская книжка Валентины Дмитриевны, в которой — последняя запись-приказ об увольнении из войсковой части (сделана 26.06.1945 года), и старые снимки Магнитогорска, и фотографии военных лет.

Читать еще:  Большая родительская суббота фото

— Это что! Я бережно храню тарелки, что подарили мои подруги на свадьбе! — улыбается она. — У меня рука не поднимается что-то выбросить, ведь каждая из этих вещей — это память о том или ином событии, человеке.

Судьбоносная встреча

Супруг Валентины Дмитриевны Петр Васильевич Синюгин ушел из жизни в 2015 году. Он почетный гражданин города Майкопа, ветеран Великой Отечественной войны. Вместе они прожили в любви и глубоком уважении друг к другу 64 года. Встречу с супругом Валентина Дмитриевна считает судьбоносной. Окончив после войны Одесский институт метеорологии, она собиралась уезжать на практику в Балтийск, но ее задержали какие-то дела. И в это же время друзья познакомили ее с молодым офицером, фронтовиком, выпускником артиллерийского военного училища Петром Синюгиным.

Он так скромно себя вел, был немногословен, обходителен, что сразу же понравился ей. Уже через месяц они сыграли свадьбу, на которой им и были подарены те самые так бережно хранимые ею тарелки…

— О всех трудностях быта жизни офицерских жен в то время можно написать роман, — уверена ветеран. — На новом месте службы супруга, в Молдавии, пришлось жить в землянке! Что ж, нам, фронтовикам, было не привыкать. Несмотря на все бытовые трудности, как же все мы, семьи офицеров, дружно жили! Помню, на зиму все вместе солили одну, огромных размеров, бочку капусты! Все мы — молодые пары, вскоре в семьях родились дети. Чудом раздобыли одно-единственное корыто — в нем и малышей купали, и пеленки стирали по очереди.

В Майкоп Синюгины переехали в 1960 году. Вырастили дочь Татьяну. Она с семьей живет в Псковской области. Валентину Дмитриевну много раз звала переехать к ним. Но ветеран не соглашается.

— Здесь, в Майкопе, прошла практически вся моя жизнь, куда же я уеду из родных мест! Здесь все мне близко и знакомо, здесь — моя Родина, куда я без нее…

Scisne ?

Главная ≫ Инфотека ≫ История ≫ Книги ≫ Глава 7. Женщина на фронте / Война все спишет. Воспоминания офицера-связиста 31 армии. 1941–1945 // Рабичев Л. Н.

Глава 7. Женщина на фронте / Война все спишет. Воспоминания офицера-связиста 31 армии. 1941–1945

Рабичев Л. Н.

Комментарии: 2

Глава 7. Женщина на фронте

5 декабря 1943 года

«Дорогие мои! После двухдневных автомобильных мытарств прибыл в часть. Пришлось по дороге переменить до десятка автомашин. К счастью, все окончилось благополучно. Я отдохнул, наелся, выспался. Несмотря на некоторое опоздание, командование оценило мой отпуск.

От Москвы у меня осталось очень хорошее впечатление За время войны я приобрел настоящих, ценных и любящих меня друзей. Завтра обновлю свои дровни и покачу по дорогам Смоленщины…»

13 декабря 1943 года (письмо от Эрны Ларионовой)

«…Ну, сероглазый солдат, хочешь знать, что я делаю?

Получила от тебя письмо, очень полюбила тебя за те дни в Москве. Какая-то была в тебе тишина, полнота, ласковость. Может, их мне и не хватало тогда. Помню глаза твоей мамы вечером у тебя… Мучаюсь немного про себя, но жаловаться не хочется. Я ведь довольна «кусочком вечера», когда ты был у меня…»

14 декабря 1943 года

«Дорогие мои! С тех пор, как возвратился, я непрерывно нахожусь в разъездах, и сейчас ночь застала меня в дороге. Приближается годовщина нашей роты. К своему празднику, как-никак, а надо подготовиться. Теперь Москва кажется далеко позади, как будто не был там или как будто такой беспокойный сон приснился. Погода стоит сырая, осенняя. Болота не замерзают. На телеге ехать скользко, а на санях – тяжело. Приходится ходить больше пешком».

7 января 1944 года (письмо от Таи Смирновой)

«Благодарю за поздравление с Новым годом, который начался для меня печально – я не вылезаю из гриппа и всяких осложнений… Теперь мне уже 21 год (с 1 января), но на меня это действует печально. Уныло действует обстановка и в университете. На студентов там не обращают внимания, не устроили даже новогоднего вечера. Скоро месяц, как я не получаю от моего жениха Вали писем, это после ежедневных.

20 января 1944 года (от Эрны)

Получила вчера твое письмо, но пришло оно в темную минуту – у меня была Тая, изменившаяся и постаревшая за несколько часов. Больше о Валентине ничего не надо узнавать. Отец уже получил извещение. Вот и все.

Напиши ей, дорогой, а я кончу сегодня».

Перед началом наступления на Смоленск в топографическом отделе при штабе армии мне выдали карты-двухкилометровки, чуть ли не до границ Восточной Пруссии.

Линию связи я прокладывал вдоль Минского шоссе. С утра шел дождь.

Все мои солдатики промокли насквозь.

Я ехал верхом и так промок и замерз, что у меня зуб на зуб не попадал, знобило.

До поворота на Смоленск оставалось еще километров двадцать. Надо было накормить и просушить людей, но справа и слева от шоссе тянулись леса и болота. Тут я увидел проселочную дорогу и за деревьями дом.

Я знал, что немцы, отступая, все хутора и брошенные жителями деревни минировали.

Вся земля вокруг была опутана ниточками, проволочками. Зацепишься ногой – мина взрывается.

Если внимательно смотреть, то все это было видно, просто не надо было наступать на них.

Я предложил сержанту Корнилову осторожно подойти к дому, посмотреть, не заминированы ли двери, войти в дом и проверить, не заминирована ли печка. Обычно, отступая, немцы закладывали мины в русские печи и дымоходы. Затопишь – и взрывается весь дом.

Но Корнилов отказался.

– Лучше под трибунал пойду, но глупость эту делать не стану.

Тогда я спросил, нет ли среди солдат добровольцев, но все молчали.

Тогда я – авось пронесет и ко стыду моего и корнеевского взводов (человек пятьдесят со мной было) – слез со своего измученного коня и осторожно прошел от шоссе до дома, потом спокойно вернулся и уже совсем спокойно снова подошел к дому.

Внимательно осмотрел дверь, приоткрыл ее, закрыл, открыл совсем. В доме было холодно, давно не топили, но дрова были. Сердце билось. Все-таки страшно было, но я залез в печь, проверил дымоход, пооткрывал вьюшки. Мин не обнаружил.

Повеселевшие, мои солдатики набились в дом, затопили печь и только-только начали согреваться, как появился подъехавший на машине командир роты Рожицкий, и – трехэтажный мат!

– Что еще за остановка? Пять суток ареста! Немедленно двигаться дальше и линию тянуть.

Так и не напившись кипятка и не согревшись, прошагали мы еще двадцать километров до этого указателя на еще не взятый нашими войсками Смоленск, до деревенского дома напротив этого указателя.

На этот раз дом осмотрели мои сержанты. Мин не было. Затопили печь, сняли с себя мокрую одежду и кто на печи, кто на столах и скамейках, кто на полу заснули.

А потом внезапно открывается дверь и входит молодая красивая женщина, а за ней девочка и старуха. Перед домом мычат две коровы.

Женщина стремительно обнимает меня, благодарит и целует. Я первый русский офицер.

– Наши пришли, окончена оккупация!

Я смущен, не знаю, как освободиться, а солдаты смеются:

– Иди на сеновал, лейтенант, она же зовет тебя!

А женщина не отпускает меня и тоже смеется, и плачет, и рассказывает, как, пока шли бои, она скрывалась с матерью, дочкой и коровами в лесу, а вчера поняла, что пришли наши, и вот вернулась домой. На столе ведро молока, сметана, картошка, сало, пир горой, а Маша не отходит от меня – очень красивая, но вся в оспинках – и шепчет:

– Лейтенантик! Никого мне не надо, а с тобой пойду, – и ставит лестницу, и приглашает меня на чердак.

Я готов за нее жизнь отдать, но что это за московское воспитание, вошедшая в гены интеллигентность, будь она проклята!

Не могу я раздеться и лечь на женщину на глазах у своего взвода, и опять я придумываю какое-то неотложное военное якобы распоряжение о вызове меня куда-то и выбегаю из дома, и мой ординарец Гришечкин уводит мое счастье на сеновал. И надо мной смеются мои солдаты, а я придумываю, что в Москве ждет меня невеста, и все удивляются такой преданности. Каждому хочется, чтобы его ждали, каждый понимает, что временное, а что настоящее, и наивность моя и моя верность уже вызывают всеобщее уважение.

Но ведь они не знают, что я опять наврал, что на душе у меня камень и мысль, что вот мелькнуло что-то настоящее, может, и не ушел бы я от нее никогда и никуда, а вот смалодушничал и опять упустил свое счастье, свою судьбу.

А судьба спускается с сеновала и бросается мне на шею и шепчет:

– Лейтенантик мой, почему не пошел со мной, позови же меня!

Но она же мне только что изменила! Что это такое?

Мы на постое третий день. Каждое утро Гришечкин просит у меня коня, перевозит сено, вспахивает и боронит поле. Он деревенский мужик, все понимает по-своему: женщина, земля, пахота, неожиданный кусочек его довоенной настоящей жизни.

А хозяйка все смотрит и смотрит на меня.

На четвертый день мы навсегда покидаем Машу и въезжаем в горящий Смоленск. Едем по центральной улице, а справа и слева взрываются от мин замедленного действия и падают многоэтажные дома.

Блиндаж сержанта Спиридонова располагался на высоте, на холме за деревней Сутоки. Я этого своего сержанта недолюбливал.

Бывший лагерник – то ли вор, то ли в драке покалечил кого-то, – глаза бегают, а рот непонятно улыбается. Хитрец, сквернослов и трус. Как стал сержантом, непонятно. Может быть, в запасном полку начальнику взятку дал, а может, спьяну или со страху подвиг в бою совершил. Была у него медаль «За отвагу».

Приехал я к Спиридонову. Слез с коня. Смотрю, девчонка лет семнадцати. Что-то у нее с телегой не ладилось. Я помог. Она платок скинула и поцеловала меня. От неожиданности я покраснел и сердце у меня забилось, а она расстегнула у меня на гимнастерке пуговку, руку к сердцу приложила и говорит:

– Так, твою мать! Чего разволновался? Почему руки у тебя дрожат? – Отвернулась, прыгнула на телегу, стеганула лошадь вожжами.

А ее уже не было. Однако бойцы мои и Спиридонов все видели и слышали.

Поужинал я в блиндаже, вышел на поляну. Луна. Звезды. За холмом стадо коров, силуэт пастушки.

А Спиридонов говорит:

– Товарищ лейтенант! А ведь это та самая Маша, что на телеге уехала. Наших всех отшивает, но, может быть, у тебя что получится.

И я пошел. Сердце билось, ноги ватные, но пошел и сел с ней рядом. Она спиной к луне сидела, мое лицо видела, а я ее не видел.

Потом она легла. Прошло с тех пор семьдесят пять лет, но ничего приблизительно сопоставимого по степени потрясения уже никогда не было. Может быть, с ума сошли?

Это было бесконечно и обоюдно, меня оглушил ее трепет, она что-то бормотала, и я, видимо, пребывал в невесомости. Это было похоже на космос, может быть, на море, я тонул в неизвестности, что-то накатывало, выше, выше, потом произошло чудо, и длилось оно тоже бесконечно.

Секс? Любовь? Ничего я не знаю. Была ночь. Несколько раз она отдавала мне свою жизнь, потом я ей прошлое и будущее, потом мы летели куда-то, а над нами было небо, звезды, луна, вечность. Первым заговорил я. Мне хотелось сделать для нее что-то большое, помочь жить, подарить на память какую-то необходимую для существования вещь. Но у меня ничего не было, кроме обмундирования и нагана. «Господи, – думал я, – неужели нельзя ничего придумать?»

И вдруг меня осенило, и придумывать я уже ничего не хотел, а предложил ей стать моей женой.

На нее напал смех.

– Лейтенант, – сказала она, – ведь я еще утром это поняла, ведь у тебя до меня никого не было, и ты завтра можешь погибнуть на войне, и ведь и мне так хорошо никогда не было, но подожди! Если ты правда хочешь, чтобы я тебя запомнила, подари мне туфли, лакированные лодочки на шпильках, я такие до войны в кино видела.

– Лакированные лодочки? Как странно. Это как у Гоголя – подари черевички! Где я возьму их? Но подожди. Сколько они стоят? У меня на книжке три тысячи рублей. Фронт уйдет, до Москвы часов двенадцать. Я отдам тебе эти деньги. Когда? Сегодня. Сегодня вечером. Ты поедешь в Москву, купишь там эти лодочки.

И я оседлал своего коня и через полтора часа был в штабе роты.

Однако ни писаря, ни начальника не было, а радист передал мне приказ командира части о начале наступления.

Я сидел у телефона, отдавал распоряжения, потом дни и ночи перемешались. По дорогам, параллельным шоссе Москва – Минск, мы то наводили, то сворачивали линии связи, шли и шли по пятьдесят километров в сутки.

Под Оршей немцы остановили нас.

Маша! Я все время думал о ней. Почему я не узнал фамилии, почему не узнал адреса? И под Оршей, и под Прагой думал, и когда демобилизовался и поступил в институт. Кто она была? Как сложилась ее жизнь? А может быть, был ребенок, а теперь ему шестьдесят пять лет? А отчество? То, что я обманул пастушку, знала вся 31-я армия, это Спиридонов постарался. И о предложении выйти замуж, и о деньгах, и о лакированных туфельках на шпильках. И по этому поводу было много смеха.

Шутя, мы делили свои сухари / на черствые равные части. / Мы изо дня в день от зари до зари / шутили, мечтая о счастье. / Под нами журчала гнилая вода, / от взрывов фонтаны вставали, / а счастье – оно приходило всегда, / когда мы о нем забывали. / Нежданная встреча. Награда. Кино. / Посылка. Письмо фронтовое. / У каждого, каждого было оно, / военное счастье скупое.

5 августа 1943 года (письмо Вадиму Бомасу)

«…Дорогой Дима! У Джека Лондона есть повесть – «Алая чума». Там он описывает мир после двадцати лет запустения. Сегодня прошло два года. Смоленская область.

Остатки деревень с чрезвычайной быстротой, то ли от времени, то ли от рук людей, сравниваются с землей. На месте старых поселений растет бурьян и репей (может быть, пырей). Так, вероятно, стирались с лица земли города древних.

Леса сожгли или повырубили – степь. Только по берегам рек заросли малины. А рек столько же, сколько разрушенных деревень…»

Женское лицо войны: герои ВОВ в юбках

Говорят, что у войны не женское лицо. Однако в годы Великой Отечественной войны (1941-1945 гг.) женщины трудились во имя победы наравне с мужчинами. Женщины воевали на поле боя, создавали собственные артиллеристские отряды и летные эскадрильи, они выносили раненых с поля боя, подбадривали военных стихами и песнями. Даже те женщины, которые не приняли участие в военных действиях работали непокладая рук в тылу, в оккупированных землях, страдали в Ленинграде во время той страшной блокады. У войны не женское лицо, но женщины внесли поистине неоценимый вклад в победу: их подвиг стоит наравне с подвигом мужчин-бойцов, если не выше. Ведь женщина вынесла страну на своих руках, стала настоящей опорой и воплощением истинной русской женщины в Великую Отечественную Войну.

Итак, давайте почтим памятью женщин-героинь ВОВ, внесших свой особый вклад в победу и озаривших те темные дни своей простой русской красотой.

1. Юлия Белоусова

Сержант Белоусова служила снайпером в 3-ей ударной армии. На ее счету 80 уничтоженных солдат и офицеров противника.

2. Елизавета Миронова

Личный счет этого снайпера — около сотни вражеских бойцов и офицеров. 10 сентября 1943 года Елизавета Миронова была тяжело ранена и умерла 29 сентября.

3. Валентина Биньевска

Еще одна женщина-снайпер, но уже чехословацкого батальона. В 1944 году Валентина Биньевска была заброшена в тыл врага в Словакии, где воевала в составе отрядов повстанцев. 3 марта 1945 года она попала в плен, откуда бежала, присоединившись к партизанам. Награждена советским орденом Красной Звезды, а также многочисленными чехословацкими орденами и медалями.

4. Любовь Макарова

Женщина-снайпер служила в 3-ей ударной армии 2-го Прибалтийского фронта. На ее счету 84 вражеских солдата. Ее фронтовой жизни даже посвятили книгу К. Лапина «Девушка с винтовкой».

5. Людмила Павличенко

Еще один выдающийся снайпер. Уничтожила 309 гитлеровцев, из них 36 — вражеские снайперы.

6. Наталья Боде

Не все женщины помогали победе с винтовкой в руках. Так, Наталья Боде была военным фотокорреспондентом, и подвергала свою жизнь опасности, чтобы нести счастливые вести о победе через советские СМИ.

7. Руфина Гашева

Садились наши девушки и за штурвал самолета. Руфина Гашева, штурман 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка, за годы войны совершила 848 боевых вылетов.

8. Наталья Меклин

Боевая подруга Руфины Гашиной, Наталья Меклин служила летчиком в том же авиаполку. Она совершила 980 боевых вылетов и вышла в отставку майором, как и подруга. Обеим присвоено звание Героев Советского Союза.

9. Марина Раскова

Создательница женского боевого легкобомбардировочного полка «Ночные ведьмы». Эта летчица установила несколько рекордов по дальности перелета среди женщин.

10. Валентина Сафронова

Валентина служила в разведке партизанского отряда под командованием Д.Е. Кравцова. Ей присвоено звание Героя Советского Союза.

11. Татьяна Маркус

Героиня подполья. Выдержала полгода пыток во время оккупации Украины. Погибла 29 января 1943.

12. Ольга Шуляева

Не будем забывать и о медиках и санинструкторов, вынесших своими хрупкими руками множество наших бойцов прямо из эпицентра боя. Среди них и Ольга Шуляева, служившая на Ленинградском фронте. Она вынесла с поля боя 55 солдат.

13. Евгения Кострикова

Евгения Кострикова служила военным фельдшером 5-го гвардейского механизированного корпуса. Она спасла жизнь 27 танкистам во время легендарного боя под Прохоровкой. Победу встретила в чехословакии.

14. Зинаида Маресева

В 1943 году Зинаида служила в районе Северного Донца санинструктором и вынесла с боя 64 раненых бойца. Погибла трагически: закрыла своим телом командира от вражеского оружия. Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно.

15. Юлия Друнина

До войны собиралась заняться литературной деятельностью. Но у судьбы были свои планы и Юлия служила на войне санитаркой. Тем не менее, писательство она не забросила и ей принадлежит несколько стихов о войне. Вот отрывок из одного из них:

«Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне»

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector